По велению предка

Воздух в клане на следующий день после приручения банши был наполнен запахом влажной земли, дыма священных трав утей и сладковатым ароматом ферментированного нектара, который пили в честь важных событий. Клан собрался, чтобы отметить успешное приручение горного банши с первой попытки сразу тремя воинами клана. В центре внимания стоял Итан. На нём ещё была его простая ученическая повязка из недублёной кожи, но осанка его изменилась — была прямее, увереннее, плечи расправлены под тяжестью нового, невидимого статуса. Джейк Салли подошёл к нему, его шаги были мерными и весомыми. В руке вождь держал ножны из тёмной, масленой кожи, от которых исходил лёгкий запах воска и дыма. — Пилот должен чувствовать свой корабль всем телом, — сказал Джейк, его низкий голос с лёгким акцентом звучал наставительно. — Это продолжение твоей руки в бою, когда лук бесполезен. — Он протянул ножны Итану. В них лежал клинок. Не новый, не сияющий, но ухоженный и смертоносный. Рукоять была обмотана прочной кожей, потемневшей от времени и множества рук, лезвие — узкое, с одним изящным изгибом, идеальное для точного удара. Это было оружие опытного охотника, а не церемониальный аксессуар. — Он служил верой и правдой одному из наших лучших. Теперь будет служить тебе. Используй его, чтобы защищать жизнь, а не отнимать её без нужды. Итан принял клинок. Он ощутил его баланс, почувствовал под пальцами шероховатость старой рукояти. Это был не просто подарок. Это был акт передачи ответственности, знак доверия от вождя к тому, кто ещё не стал своим, но уже доказал право носить оружие клана. — Oel ngati kameie, Оло’эйктан, — произнёс Итан, подбирая самые уважительные слова. — Я сохраню и передам его с честью. Джейк кивнул, и в жёлтых глазах, обычно таких нечитаемых, мелькнуло одобрение, смешанное с тенью воспоминаний. Он видел в этом упрямом юноше слишком много знакомого.

***

Поздно вечером Итан сидел у своего скромного шалаша на окраине деревни, чистя новый клинок маслом и золой. Тишину нарушали только крики ночных созданий и потрескивание маленького костра. Он услышал лёгкий шорох, но не вздрогнул — уже научился различать её шаги. Тиррея вышла из мрака, её фигура вырисовывалась в свете углей. На ней не было церемониальных украшений, только простая повязка и нагрудник. В руках она держала свёрток из мягкого, тонко выделанного листа. Она молча села напротив него, через костёр, и положила свёрток между ними. — Твоя старая повязка, — сказала она, не глядя на огонь, — она показывает тебя как ученика. Скоро все увидят, что ты им больше не являешься. Она развернула лист. Внутри лежал набедренник, но не из цельного куска, а искусно сплетённый из сотен тонких кожаных нитей цвета горной земли и тёмного, как запёкшаяся кровь, бордо. Узор напоминал переплетение корней или крыльев банши — сложный, геометрический, полный скрытого смысла. Рядом лежал чокер из тех же нитей с единственным украшением — гладким, отполированным до блеска клыком змееволка. — Это… — Итан замер, его пальцы потянулись к ткани, но остановились в сантиметре, будто боялись осквернить работу. — Моя работа, — коротко сказала Тиррея, наконец подняв на него взгляд. Янтарные глаза отражали огонь. — А клык… — она коснулась его кончиком пальца, — чтобы помнил, с чего начался твой путь в этих джунглях. И что ты оказался сильнее. Она не ждала бурной благодарности. Она встала, чтобы уйти. — Тиррея, — его голос остановил её. — Почему? Она обернулась, и в её позе была лёгкая напряжённость. — Потому что ты заслужил. И потому что Эйва ведёт тебя. А я… я следую её воле. Но в её глазах, прежде чем она скрылась в темноте, он прочёл нечто большее, чем долг. Там была искра личной гордости. За него.

***

На следующее утро Итан облачился в новые одеяния. Плетёный набедренник сидел безупречно, подчёркивая мощь его бёдер и талии, тёмные цвета оттеняли синеву его кожи. На широком запястье болтался простенький браслетик Туктерей — яркое, детское пятно на строгом образе воина. На шее лежал чокер, холодный клык касался ключицы. У пояса в новых ножнах висел клинок Джейка. Когда он вышел на главную поляну, реакция была неоднозначной. Ло’ак присвистнул, широко ухмыляясь: — Ой, скро'ан! Смотри-ка, преобразился! Теперь ты хоть с виду почти На’ви. — Его подколка была дружеской, без злобы. Нетеям оценивающе кивнул, его молчаливое одобрение значило больше слов. Кири, проходя мимо, улыбнулась и тихо сказала: — Цвета земли и крови. Это хорошо. Они подходят тебе. Но взгляд Тсавла, стоявшего в стороне с группой молодых воинов, был подобен острию копья. Он смерил Итана холодным, презрительным взглядом, остановившись на чокере. Его губы искривились в беззвучной насмешке. Он видел в этих дарах не заслуги, а фаворитизм и угрозу своим притязаниям. Тиррея, наблюдая со стороны, поймала этот взгляд. Её собственное лицо осталось непроницаемым, но пальцы слегка сжали край её нагрудника. Между ними, через всю поляну, протянулась невидимая, натянутая струна напряжения.

***

Теперь их тренировки перенеслись в небо. Тиррея на Ци’рек и Итан на Шторме отрабатывали манёвры высоко над долиной, где воздух был холодным и разреженным, а запах облаков смешивался с запахом горячей кожи икрынов. Она была безжалостным инструктором, крича указания сквозь рев ветра. – Ближе! Чувствуй мой поворот! Мы — одно крыло! Итан, с его лётным опытом, схватывал быстро, но её понимание банши было интуитивным, сроднившимся. Она учила его не просто управлять, а предугадывать желание зверя, чувствовать восходящие потоки кожей спины Шторма. После изнурительного полёта они приземлялись на высоком уступе, чтобы отдохнуть. Сидя на краю пропасти, ноги свесив в пустоту, они делились водой из одной фляги. В такие моменты строгая маска учителя с Тирреи спадала. — Ты летаешь… не как новичок, — как-то раз призналась она, глядя на расстилающиеся внизу облака. — Я летал на машинах, которые весили сотни тонн, — ответил Итан, вытирая пот со лба. — Здесь… здесь ты часть живого существа. Это сложнее. И честнее. Она кивнула, её взгляд задумчиво скользнул по его профилю, задержался на чокере, который она подарила. — Машины не предают, — заметила она. — И не спасают, — парировал он. — Не чувствуют твоего страха. Не радуются полёту вместе с тобой. Тиррея ничего не ответила, но уголок её рта дрогнул. Это была не улыбка, но что-то очень близкое к ней. В этих тихих паузах между полётами, в совместной усталости и молчаливом понимании, росло нечто новое — уважение, перераставшее в глубинную, невысказанную связь.

***

Приглашение на вечернюю трапезу в семью вождя стало важным маркером. В маури пахло дымом очага, жареным мясом и ароматными травами. Нейтири, исполнявшая обязанности хозяйки, подавала еду с царственной сдержанностью, но её острый взгляд постоянно оценивал Итана. Она видела, как он аккуратно обращается с посудой (ему показывала Кири), как внимательно слушает Джейка, как отбивает беззлобные подколки Ло’ака, как переглядываются с Нетеямом. В её памяти всплывали образы прошлого — такой же неуклюжий, чуждый Джейк. — Паук говорит, ты помогал ему чинить старый генератор на базе, — заметил Джейк, разламывая лепёшку. — Полезный навык. — Старые привычки, — пожал плечами Итан. — И благодарность. Они… вы все многое для меня сделали. — Мы помогаем тем, кого к нам приводит Эйва, — мягко сказала Кири, сидевшая рядом с ним. Её тихий голос всегда звучал неожиданно весомо. — Даже если путь кажется странным. Нейтири поймала взгляд дочери. Тиррея, обычно разговорчивая за семейным столом, сегодня была тише обычного, но не напряжённой, а скорее наблюдающей. Её взгляд иногда останавливался на Итане, и в нём читалась не критическая оценка, а что-то вроде… удовлетворения. Мать и дочь обменялись быстрым, понимающим взглядом. Нейтири, встретившись глазами с Джейком, чуть заметно кивнула. В этом кивке была целая история: «Видишь? Я же говорила. Он повторяет твой путь». Джейк в ответ лишь приподнял бровь, но в его взгляде теплилась та же мысль. Маленькая Туктерей, сидевшая между Итаном и Тирреей, гордо демонстрировала всем, что браслет на руке «большого брата Итана» — её работа. Она беспрестанно болтала, и Итан терпеливо отвечал на её бесконечные «почему», а Тиррея иногда мягко одёргивала сестрёнку, но без обычной строгости. Картина была почти идиллической, если бы не отсутствие Тсавла, который всё реже появлялся на общих трапезах.

***

Мо’ат призвала Тиррею и Итана к себе вечером. Пещера Цахик была наполнена древними запахами: сушёными травами, плесенью камня, воском светильников. Мудрая женщина сидела, как изваяние, её проницательные глаза изучали их обоих. — Твои успехи быстры, как полёт банши, Итан Морриган, — начала она. — Ты носишь дары вождя и моё внучки. Клан начинает видеть в тебе не гостя, но возможного брата. Но путь в сердце народа лежит не через умение летать или носить наши узоры. Она сделала паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Унилтарон у Древа Душ — это не испытание силы. Это испытание искренности. Эйва видит то, что скрыто от глаз. Твои страхи, твою боль, твои истинные намерения. Она примет только ту душу, что готова слиться с потоком жизни Пандоры без остатка, забыв о том, кем она была. Можешь идти Итан Морриган. – Спасибо, цахик. – глухим баритоном сказал Итан, почтительно кивнув голосуй, и покинул помещение. Мо'ат перевела взгляд на Тиррею. — А ты, внучка, ведёшь его. Но помни: ты можешь привести коня к воде, но не заставить его пить. Его готовность к Унилтарон будет определена им самим. И его прошлым. Не позволяй своим… чувствам ослепить тебя к тени, что может таиться в нём. Тиррея опустила голову, но её подбородок был поднят. — Я вижу его тени, бабушка. И его свет. Я буду его проводником, но выбор — его. Мо’ат медленно кивнула, и в её взгляде промелькнуло одобрение, смешанное с лёгкой тревогой. — Хорошо. Готовьтесь. Время близко. И помните — вы идёте к этому вместе, но предстать перед Эйвой каждый должен будет в одиночестве.

***

Итан часто навещал базу «Ада́м». С Пауком у них установилось лёгкое, братское понимание. Паук, как и он, жил между мирами. — Тсавл смотрит на тебя, как проклятый, — как-то сказал Паук, разбирая очередное устройство. — Он думает, ты отбираешь у него не только место, но и внимание. — Внимание? — Итан нахмурился. — Тирреи, тупица, — фыркнул Паук. — Все видят, кроме, может быть, тебя самого. Он за ней ухаживал с тех пор, как у неё выросли косички. А она смотрит сквозь него. А теперь смотрит на тебя. И он это видит. Итан молча переваривал эту информацию. Он не думал об этом в таких терминах. Для него Тиррея была сначала угрозой, затем учителем, потом… сложным, уважаемым товарищем. Мысль о чём-то большем казалась опасной и несвоевременной. На базе он также беседовал с Нормом. Учёный, хромая, показывал ему карты, рассказывал о растущей активности АРК. — Джейк держит эту информацию в тайне от большинства, чтобы не сеять панику, — говорил Норм, его лицо было серьёзным. — Но время иллюзий заканчивается. Скоро всем, включая тебя, придётся выбирать сторону окончательно. Унилтарон — это не только про душу. Это про клятву. Клятву защищать этот мир до конца. Эти слова висели над Итаном тяжёлым грузом. Он был готов сражаться. Но готов ли он был принадлежать так полностью, как того требовал обряд?

***

Их снова поставили в ночной дозор вместе. Сидя на высоком ветвлении Древа-Дома, они наблюдали за тёмным лесом. Тишина между ними на этот раз была тёплой, привычной. — Мо’ат права, — тихо нарушил молчание Итан. — У меня есть тени. Воспоминания. Виды с орбиты на горящие леса… я был частью машины, которая могла это сделать. Тиррея не повернулась к нему, глядя в даль. — У всех есть тени, — сказала она. — У меня есть гнев, который иногда затмевает разум. У Тсавла — ревность, которая отравляет его дух. Эйва принимает не идеальных. Она принимает цельных. Тех, кто признаёт свои тени и не позволяет им править собой. Она наконец посмотрела на него, и в лунном свете её глаза казались почти прозрачными. — Ты боишься, что твоё прошлое сделает тебя недостойным? — Я боюсь, что оно сделает меня слабым звеном, когда придёт беда. Тиррея внезапно протянула руку и положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей на ветке. Её прикосновение было твёрдым и тёплым. — Прошлое — это корни. Они могут питать или опутывать. Выбор за тобой. И… — она запнулась, словно борясь с собой, — ты не один. Мы… я буду рядом. На земле и в небе. Она убрала руку, словно обжёгшись, и снова уставилась в темноту, но сказанное повисло в воздухе, наполненном запахом ночных цветов и обещанием. Это было больше, чем обещание учителя. Это было обещание её. И в этом признании, тихом и неполном, таилась сила, способная осветить любые тени. Даже те, что пришли из другого мира.