Тень Ласточки

      Кейда выдернуло из тревожного полусна резким шумом за дверью. Он очнулся мгновенно, словно кто-то обрубил нить сновидений, и замер, всматриваясь в темное пространство комнаты. Рассвет только-только просачивался сквозь окно, оставляя на стенах пепельные разводы. В такую рань здесь всегда стояла тишина, а сейчас за дверью явно происходило нечто несвойственное. Приглушенные, отрывистые команды. Суета. Металлический лязг ключей.       Полиция?       С ордером?       Кейд поймал себя на том, что задержал дыхание, лишь когда в висках неприятно заколотилось. Он прислушался. Властный, чуть сорванный напряжением голос определенно принадлежал Мисс Моррисон. Второй — низкий, тяжелый мужской бас — отвечал коротко, и был незнаком.       Кейд уставился в дверь, словно та могла выдать ему ответ. Мысли путались, цепляясь одна за другую.        У тебя амнезия ? — одернул он себя мысленно, услышал собственный смешок. — Так увлекся ночными фантазиями, что реальность выветрилась?       Ах да. Точно.       Ледяной ком внутри медленно пополз, теряя форму, пока окончательно не растаял. Отец же предупреждал. Сегодня на рассвете сюда заявится служба безопасности — ещё до общего подъема, пока интернат спит, люди отца прочешут здание.       Красиво. Эффектно.       Браво, папа.       Кейд медленно выдохнул и позволил себе откинуться на подушку. Сердце все еще колотилось, но паника уже не имела смысла. Они ничего не найдут. Он позаботился об этом заранее, а отец подстраховал остальное. Пусть шарят. Преступник давно у них под носом. Вот только разве додумаются?       Кейд ощутил укол самодовольства. Лежать в постели, пока вокруг бегают с фонарями. Слишком нагло? Возможно. Но наглость, как известно, второе счастье.       Едва он прикрыл глаза, собираясь позволить охране безрезультатно посуетиться вокруг, как вдруг снаружи раздался резкий истеричный крик. Женский визг разорвал утреннюю тишину, заставив Кейда дернуться. Он в мгновение ока вскочил и кинулся к окну.       Что за черт?! Голос был вновь незнакомым, и это выбивалось из тщательно спланированного сценария обыска. Кто мог так надрываться в такую рань?       Отогнув край жалюзи, он приник глазом к щели. Внизу, на подъездной дорожке перед главным корпусом, разыгрывалась драма. По мокрой от росы плитке металась взвинченная женщина в длинном пальто, сбившемся набок. Строгая прическа растрепалась, тушь потекла черными разводами по щекам. Женщина почти набросилась на директора Грина, яростно тыча пальцем ему в грудь. Бедняга директор пятился, прижимая к груди папку бумаг. Даже отсюда до Кейда доносились обрывки истеричных выкриков, от которых по коже ползли мурашки:       — ... мою девочку!       — ... я доверила вам!...       — ... обязаны найти моего ребёнка!       До Кейда наконец дошло, кто эта фурия. Ну конечно. Тещенька объявилась. Совершенно неожиданный визит, но как же кстати! Кейд тихо хмыкнул, поражаясь удачному совпадению. Лиза Шоу собственной персоной примчалась устроить разнос на всю округу.       Наблюдая за этим фарсом с высоты второго этажа, Кейд почувствовал, как внутри поднимается волна едкого восторга. Как же все идеально вписывается в канву! Госпожа Шоу разыгрывала роль обезумевшей от горя матери так усердно, что со стороны это выглядело даже правдоподобно: несчастная женщина, рыдающая и рвущая на себе волосы по пропавшей дочери. Жаль только, зрителей маловато. Разве что несколько охранников да сам директор — и те смущены больше, чем тронуты.       Кейд усмехнулся, впитывая каждую деталь разыгрывающегося внизу спектакля. Лиза Шоу не замечала, как загнала директора в угол, осыпая его обвинениями. Грин беспомощно мотал головой, тщетно пытаясь вставить слово оправдания, но Лиза не сбавляла напора. Казалось, еще немного,и она вцепится в него. Лишь появление пары охранников спасло бедолагу от прямой расправы. Те обступили разъяренную даму и начали осторожно оттеснять ее в сторону. Надрывные крики захлебнулись и перешли в рыдающее, сбивчивое бормотание.       Кейд отошел от окна, позволив жалюзи сомкнуться. На губах заиграла усмешка. Он беззвучно похлопал в ладоши, мысленно аплодируя.       Да-да, миссис. Продолжайте.       Он слишком хорошо понимал, ради чего Лиза устроила этот фарс. Ее истерика была адресована не директору, а воображаемым камерам и сочувствующим взглядам. Пропавшая дочь ее не интересовала. Нужен был эффектный сюжет. Материал для собственной трагедии, чтобы потом, на благотворительных раутах и званых ужинах, с показной дрожью в голосе шептать: «Мы пережили настоящий ужас…»       Лицемерная дрянь.       Кейд вспомнил слухи, ходившие задолго до похищения ласточки. «Сложный ребенок». «Не вписалась в новый брак». «Требовала слишком много внимания». Госпожа Шоу решила проблему, сплавил неудобную дочь в престижный закрытый интернат, за высокий забор. Заплатила и вычеркнула из жизни. А теперь, когда контейнер дал течь и содержимое исчезло, эта фальшивая стерва примчалась покачать права, изображая скорбящую мать.       Кейд фыркнул.       Ты сама сдала свою «проблемную деточку» в кладовую, как надоевшую сумку, а когда сумку потеряли — орешь на бедного кладовщика?       Фальшивое благочестие во всей красе. Внутри закипело презрение.       Да-да, миссис. Кричите. Плачьте. Всё правильно. Но не переусердствуете, ведь я просто забрал вашу проблему себе.       Внизу тем временем шум сходил на нет. Охранникам удалось увести разбуянившуюся мадам внутрь, подальше от лишних глаз. Директор Грин, нервно поправляя сбившийся галстук, поспешил следом. Двор снова опустел и у ворот остался только уныло прохаживался сторож с рацией.       Кейд отлепился от окна и медленно опустился на постель. Комната снова погрузилась в тишину, лишь сердце гулко отдавалось в ушах, разгоняя остатки адреналина. Он прикрыл глаза, собираясь вернуть себе прерванный отдых, но вместо сонной пустоты в сознании уже закрутились шестеренки мыслей.       Навестить ласточку сейчас?       Нет.       Люди по своей природе предсказуемы. А он — не должен быть. Следовательно, визиты придется временно прекратить. Мысль вспыхнула внезапно и так четко, что Кейд распахнул глаза. Да. Именно так. Он выждет. Столько, сколько сможет. А потом явится, не раньше и не позже, чем нужно.       Триста тридцать шесть часов. Достаточно, чтобы кого угодно довести до отчаяния.       В груди вспыхнуло ликующее торжество. Как всегда идеально. Заставить пытливый ум ласточки работать на полную катушку, а самому затаиться, пока по территории разгуливают взбешенная теща и суетливые копы.       Одним выстрелом — двух зайцев.       Разумеется, воплотить задуманное оказалось куда сложнее, чем выстроить безупречный план в голове. Уже в первую неделю Кейда начала разъедать тягучая, изматывающая скука. Чем занять себя, когда внезапно обрушившееся свободное время тянется медленнее улитки? Он ощущал себя наркоманом, лишенным дозы. Каждая клетка требовала действия. Движения. Хоть чего-нибудь.       На пятый день Кейд исходил территорию интерната крест-накрест. Истоптал газоны, вымотал ноги до ноющей боли, потом подался в спортзал и до седьмого пота колотил боксерскую грушу. Но даже сведенные от усталости мышцы не могли заглушить зуд нетерпения.       Вернувшись в комнату, он попытался читать. Бесполезно. Буквы прыгали перед глазами, строки расползались. Стоило открыть книгу, как мысли тут же утекали к Энн. Снова и снова.       Когда опустилась ночь, он долго ворочался, не в силах отключиться так же легко, как раньше. Стоило зажмуриться, и воображение тут же оживало, подсовывая сцены будущей встречи. Вот он отворяет дверь домика. Вот навстречу ему бросается обезумевшая от одиночества Энн. Бледное личико, исступленная мольба во взгляде. Дрожащие губы шепчут:       «Ты пришел… наконец-то…»       Кейд почти слышал этот призрачный шепот в темноте спальни. Открывал глаза и ухмылялся.       Сладкая фантазия.       Но до нее еще далеко.       Терпи, Кейд.       Он заставил себя уснуть, едва ли не скрежеща зубами от напряжения.       Однако, утро шестого дня не принесло облегчения. Желание оказаться рядом с ласточкой не ослабло ни на йоту. Каждый новый день тянулся дольше предыдущего, но Кейд стоял на своем, и чтобы не дать беспокойству разорвать его изнутри, составил плотное расписание. Утром — изнуряющая пробежка и тренировка. Днем — занятия или, по крайней мере, их видимость. Вечером — снова спортзал.       Он пахал до полного изнеможения, лишь бы падать без сил. На уроках сосредоточиться все равно не удавалось. Тетради оставались почти пустыми, зато голова разрывалась от мыслей.       На биологии, умирая от скуки, Кейд вдруг принялся строчить в черновике ехидные четверостишия про бесполое размножение гидры, а затем, вместо конспекта рифмовал научные термины в колкие насмешки. Мисс Бейкер пару раз бросила на него удивленный взгляд. Видимо, не понимала, почему ее лучший ученик хихикает посреди лекции. Впрочем, преподавательница предпочла сделать вид, что ничего не происходит.       К середине второй недели до него наконец дошло: он привык быть хищником на охоте, а теперь вынужден стать сторонним наблюдателем. Непривычно. Раздражающе. Но если уж судьба усадила его с арены на трибуну, грех было не извлечь из этого максимум пользы.       Обратив внимание на внешний мир, Кейд вдруг прозрел. Оказалось, вокруг происходит куда больше интересного, чем он позволял себе замечать раньше. Стоило лишь приглядеться. Замедлиться. Посмотреть со стороны.       На девятый день вынужденной паузы он даже завел отдельную тетрадку, обозвав ее «Чистосердечное монстра». Аккуратные строки, сухие формулировки. Ирония ситуации забавляла.       Первый повод для записи появился почти сразу.       После уроков, не представляя, чем заполнить вечер, Кейд забрел в библиотеку и благородно предложил миссис Фишер помощь с завалом старых книг. В пыльном полутемном зале стояла благостная тишина — как раз то, что нужно, чтобы приглушить внутренний зуд. Кейд неторопливо таскал стопки потрепанных томов, расставляя их по указаниям благодарной библиотекарши.       В одном из углов, между высокими стеллажами, он заметил щуплого мальчишку лет двенадцати, протиравшего пыль тряпкой. Кейд знал его лишь по слухам — новенький, из младших. Бледное лицо мальца уродовали безобразные широкие шрамы, с неровными краями, будто от ожогов или звериных укусов. Поговаривали, что родная мать в припадке безумия искусала собственного сына…       Неподалеку ошивалась компания девятиклассников. Работать они явно не собирались. Кейд заметил, как один из них, прищурившись, разглядывает профиль шрамированного мальчонки, затем что-то шепчет остальным. Те хихикнули, переглянулись, и всей гурьбой двинулись к своей намеченной жертве.       — Эй, Маркус! — осклабился рослый рыжеватый заводила. — Может, тональник тебе на Рождество подарить?       — Или у тебя уже есть? — веснушчатый растянул рот в издевательской улыбке. — Ну же, улыбнись! Смешно ведь!       — Говорят, он мамашу до бешенства довел, — тоненько захихикал третий и клацнул зубами прямо у лица мальчишки. — Вот она ему и раскроила рожу.       Внутри у Кейда все похолодело от вспыхнувшей ярости. Перед глазами на мгновение потемнело. Он и сам не заметил, как в несколько шагов пересек зал и вцепился железной хваткой в плечо рыжего.       — Хочешь себе такие же? — негромко произнес Кейд прямо ему в ухо.       Парень вздрогнул и, обернувшись, нос к носу столкнулся с пронзительным взглядом карих глаз. Ухмылка сползла мгновенно. Веснушки на щеках поблекли, словно их смыло. Его дружки тоже притихли, неловко переминаясь.       — Ш-шутки… — пробормотал веснушчатый, отступая.       — Игрались просто… — третий задрожал, когда Кейд перевел на него остекленевший взгляд.       — Проваливайте, — все так же тихо сказал Кейд, сдавив плечо рыжего до хруста.       — П-поняли… без обид… — прохрипел рыжий, старательно избегая его взгляда.       — Вот и отлично, — ядовито протянул Кейд и разжал пальцы.       Освобожденный хулиган тут же отпрянул. Компания, наперебой бормоча что-то друг другу, ретировалась, поджав хвосты.       Мелкие шавки смелеют только в стае.       В углу остался лишь Маркус. Он стоял, прижавшись спиной к полкам. Тонкие плечи подрагивали. Кейд наклонился, поднял с пола уроненные книги и протянул их мальчишке.       — Держи. И не слушай этих идиотов, — бросил он.       Маркус неловко принял книги, избегая смотреть ему в лицо. В глазах блестели непрошеные слезы.       — С-спасибо… — прошептал он.       Кейд коротко кивнул и отвернулся. Чужая благодарность была ему не нужна, более того, собственный благородный поступок раздражал. Лишь выйдя в коридор, он заметил, как сильно сжал кулаки.       Перед внутренним взором на миг всплыла Энн. Сколько раз эта глупая ласточка без раздумий кидалась защищать тех, кого обижали. Неужели ее дурацкая привычка лезть на рожон передалась ему половым путем?       Кейд хмыкнул. По всей видимости, так и есть.       Одним щелчком пальцев ласточка, можно сказать, привила ему каплю жалости. Гордилась бы она, узнай, какого зверя умудрилась приручить?       Тем же вечером Кейд занес этот эпизод в тетрадь, подробно описав, как быстро свора шавок стушевалась перед превосходящим хищником.       На следующий день, лежа без дела на спине и уставившись в потолок, Кейд неожиданно поймал странный, почти эйфорический кураж. Мысли сами складывались в хлесткие, рифмованные строки. Он даже усмехнулся этому ощущению, но сопротивляться не стал. Сел за стол, раскрыл тетрадь и принялся лихорадочно выводить карандашом все, что всплывало в голове.       Получилось нечто среднее между гениальным стихотворением и ругательством. Кейд остановился лишь тогда, когда внутреннее напряжение немного спало, уступив место приятной, тянущей усталости в пальцах. Он пробежал глазами по последнему четверостишью и прыснул от еле сдерживаемого смеха. В приличном обществе за такие вирши его, вероятно, расстреляли бы.       Перевернув страницу на чистый лист, Кейд аккуратно, начисто переписал строки, которые особенно крепко врезались в память:       Ласточка в клетке, а клетка — моя.       Лежит пред до мной, замерев и дрожа.       Закрыта внутри, но снаружи — нага.       Возьму все, что можно, и то, что нельзя.       Шепотом прочитав написанное, Кейд ощутил, как смысл строк медленно опьяняет.       — Возьму все, что можно, и то, что нельзя… — повторил он про себя с особым удовольствием.       Метко. Очень метко.       Он не знал, откуда в нем взялся дар, складывать слова в рифму, но результат ему определенно нравился. Пусть это останется между ним и тетрадью. Маленькая безумная тайна автора и его музы, запертой где-то в лесу.       К одиннадцатому дню Кейд окончательно вошел во вкус роли беспристрастного хрониста. Если раньше жизнь в интернате казалась унылой рутиной, то теперь, сделав шаг назад от собственной игры, он вдруг начал различать детали.        С азартом подмечая чужие реакции, он ловил обрывки разговоров, складывал их в голове, анализировал.       Первым делом Кейд утвердился в простой мысли, что официальное расследование — сплошная показуха. Комиссар появлялся в интернате не более чем на час в день. Кейд несколько раз натыкался на него в коридорах. Уолш всегда куда-то спешил, окруженный свитой преподавателей и парой людей в штатском.       За закрытыми дверями директорского кабинета глухо переговаривались голоса, а спустя считанные минуты те же слова насмешливо громко резонировали в выверенных заявлениях для собравшихся у главного входа.       Кейд пару раз задерживался поблизости. Все одно и то же. Шаблонные фразы про «рассматриваем каждую версию». Ни капли конкретики, зато сколько апломба.       Через пару дней в стенах «Оазиса» вновь начала мелькать Лиза Шоу — теперь уже в сопровождении представительного мужчины в строгом костюме. Адвокат, без труда догадался Кейд, однажды заметив, как они выходят из кабинета директора. На Грине в тот момент попросту не было лица: вспотевший, с выпученными глазами, он тоненько пропищал им вслед нечто вроде:       — Мы, разумеется, пойдем вам навстречу… сумма немаленькая, но мы понимаем и признаем…       Навстречу чему ?Догадаться было нетрудно. Компенсации, суды, репутационные потери — полный набор, которым взбесившаяся мамаша прижала интернат к стенке. Кейд со злорадством отметил, что Грину досталось по полной, прочем заслужено. Нечего было расслабляться. Директор теперь нервно косился на комиссара, но то лишь одаривал его натужной улыбкой. Казалось, всем здесь уже не терпелось замять скандал как можно скорее. Страх и ажиотаж вокруг исчезновения Энн Шоу медленно выдыхались, сменяясь привычной рутиной и негласным сговором помалкивать.       Зато наблюдать за учениками становилась все интереснее.       Друзья Энн. Ее ближайшее окружение. Вот где бурлили настоящие эмоции. Кейд нарочно держался где-то поблизости, на границе их поля зрения, подмечая каждую мелочь. Из троицы его особенно заинтересовали двое.       За завтраком он не раз ловил себя на том, что разглядывает профиль Джейка. Тот сидел перед полным подносом еды и не притрагивался к ней, пусто уставившись в одну точку. Из жизнерадостного, самоуверенного парня Джейк стремительно превратился в привидение. Почти ни с кем не говорил, на вопросы учителей отвечал вяло, односложно. В выходные, когда добровольные поиски в лесу официально свернули, он не поехал домой, хотя имел такую возможность. Запирался в комнате или бесцельно бродил вокруг школы, словно надеясь внезапно наткнуться за углом на Энн. Кейд даже слышал слухи, что глубокой ночью его видели у лесного ограждения с фонарем, якобы тот собирался прочесывать чащу в одиночку, и воспитателям едва удалось утащить его обратно.       И все это время рядом с ним тенью держалась Тара.       Вот так вот.       Стоило Энн исчезнуть, как та моментально оживилась: поднимала волонтеров, вдохновляла всех на поиски, бегала к директору с претензиями. В первые дни она была везде и, Кейду казалось, что эта бурная деятельность, ее способ казаться полезной и заполнить пустоту суетой. Жалко, но предсказуемо. Не всем же обладать холодной головой.       Однако, понаблюдав подольше, он изменил мнение, ведь причина оказалась куда омерзительнее.       Кейд часто видел их вдвоем. Джейка и Тару. В столовой, например. Тара неизменно садилась напротив, тревожно вглядываясь ему в лицо.       — Может, поешь? — почти дрожащим от заботы голосом спрашивала она.       Джейк обычно молчал или бурчал что-то невнятное. Тогда Тара вставала и возвращалась с кружкой горячего чая. Приносила воду, хотя он не просил. Клала ладонь ему на плечо, когда он сидел, опустив голову. Иногда Кейд замечал, как она осторожно придерживает его под локоть, если Джейк резко вставал, будто боялась, что тот упадет в обморок.       Слишком много заботы для подруги. Да и садилась она всегда чуточку ближе, чем позволила бы обычная дружба.       Однажды Кейд стал невольным свидетелем их разговора, проходя мимо приоткрытой аудитории. Говорила в основном Тара, Джейк мрачно молчал.       — …мы обязаны верить, слышишь? Обязаны. Я знаю, ты уже не надеешься, но… постарайся. Ради нее, Джейк. Энн бы не хотела, чтобы ты… чтобы ты сдавался.       Пауза.       — Я все думаю, — сдавленно выдавил Хеллер, — а что если ее… уже нет.       — Нет! — вспыхнула Тара.       Кейд даже подался вперед. Она накрыла ладонью руку Джейка на парте.       — Не смей так говорить. Мы найдём ее. Слышишь? Я не остановлюсь, даже если все остальные опустят руки!       Джейк медленно покачал головой, опуская взгляд. Его пальцы под ее ладонью оставались неподвижными и Тара не убрала руку, сжала крепче.       Кейд отступил в тень коридора. Сердце зло заколотилось. Он увидел достаточно.       Теперь все лежало на поверхности. Вся эта самоотверженность — дымовая завеса. В глубине души Тара могла сколько угодно твердить себе, что хочет найти подругу, но истинное желание было совсем другим.       Вот же дрянь…       Мысли обжигали. Пальцы сами сжимались в кулаки.       Все ее «Энн, мы тебя найдем» были не криком души, а заклинанием, которым она удерживала в узде собственную гнусную надежду. Попыткой, не дать себе расслабиться и, не позволить маски слететь с лица. Спрятать лицо влюбленной стервятницы, уже примеряющей на себя чужое место.       Кейда бесила эта мимикрия. То, что она хотела украсть кусок чужой жизни, и при этом остаться святой.       Он буквально метал проклятия ей вслед, словно надеялся, что она почувствует, оглянется, спотыкнется. И, надо признать, наблюдать за Тарой и Джейком оказалось для него увлекательнее любого кино. Ее собственное самоедство только усиливало эффект. Наверняка Тара ненавидела себя за вспыхнувшие чувства, корила за предательство памяти подруги, считала чудовищем.       Но от этого становилась лишь двуличнее.       В один из дней, возвращаясь с обеда, Кейд наткнулся еще на одно напоминание об Энн — неожиданное и по-своему трогательное. Из-за угла, едва не бросившись ему под ноги, выскользнул рыжий котенок. За прошедшую неделю бедолага заметно окреп: рыжая шерстка больше не сваливалась мокрым колтуном, а топорщилась пушистым шариком; на шее красовался полосатый ошейник.       Увидев Кейда, котенок замер. Мгновение — зверь и хищник — смотрели друг на друга. А потом рыжий вдруг оскалил крошечные зубки и зло зашипел, выгибая спинку дугой. Кейд дернул бровью, то ли усмехнувшись, то ли умилившись.       Он сделал полшага вперед, и рыжий ком тут же отпрянул, прожигая его желтыми глазищами. В следующее мгновение котенок метнулся в ближайшую дверную щель, спасаясь бегством.       Кейд несколько секунд смотрел на пустой проем, прислушиваясь к затихающему шороху. Затем тихо хмыкнул:       — Определённо, Шоу.       Мелкое неблагодарное создание.       Да, точь-в-точь как его тезка.       Дни шли. Интернат медленно возвращался к привычному ритму: уроки снова шли по расписанию, по вечерам в комнатах раздавался смех, в спортзале гремела музыка. Жизнь упрямо брала свое.       К слову, папаша Рид тоже больше не появлялся. Кейд отметил это без особых эмоций. Он прекрасно понимал, что назойливое присутствие отца неминуемо вызвало бы лишние вопросы у окружающих, а потому, никаких объяснений его отсутствию и не требовалось. К тому же, как бы тот ни старался, особого желания видеть его у Кейда не возникало. Отсутствие старшего Рида ощущалось скорее как привычная данность, чем как потеря.       О недавней драме напоминало лишь пустое место за дальним столиком столовой, где раньше сидела Энн. И, пожалуй, еще хмурая тень Джейка, все так же бесцельно бродившего по коридорам. Впрочем, даже его горе волновало теперь немногих. Остальные, казалось, молча договорились лишний раз не вспоминать пропавшую. Ведь ее так и не нашли и прогнозы ухудшились с каждым днём.       Справился.       На четырнадцатый день, ранним субботним утром, когда только-только забрезжил очередной блеклый рассвет, Кейд проснулся раньше будильника. В груди клубилась смесь томления и волнения. Возвращение к игре манило, тянуло, зудело под кожей.       Он поднялся и принялся собираться. Без суеты. Внутри, однако, все горело. Кейд закинул на кровать пустой спортивный рюкзак и придирчиво окинул взглядом подготовленный с вечера набор припасов.       Мысль скользнула сама собой: что она почувствует, увидев его?       Смущение? Признательность? Или новый виток ужаса?       Кейд фыркнул.       Неважно. Главное, что на милом личике снова вспыхнет буря эмоций.       Он бесшумно вышел в коридор и, прикрыв за собой дверь, уверенно направился к запасной лестнице, минуя центральный холл. У выхода замер лишь на мгновение, прислушиваясь к себе. Лаз в заборе по-прежнему был в его распоряжении — пару дней назад он специально проверял.       Эти идиоты так и не удосужились заделать его нормально. С внутренней стороны просто прибили тонкий лист гипсокартона, который легко отгибался рукой, стоило надавить в нужном месте.       Сырой утренний воздух хлынул в лицо, обдав холодком. Кейд жадно вдохнул влажную прохладу, пахнущую прелой листвой. Тихо прикрыл за собой дверь, дождался щелчка замка, и зашагал вперед. Шаг, другой, едва протиснулся.       Где-то с юга прокаркала встревоженная ворона. Кейд запрокинул голову, проводив взглядом черную птицу, взмывшую с верхушки дуба. Уголки губ медленно поползли вверх.       Символично.

***

      Если первые пять дней Энн искренне радовалась его отсутствию, то к концу недели с ней начало происходить нечто странное. То ли от голода, то ли от постоянного напряжения, но временами ее накрывало ощущение, будто все происходит в плохом кино, которое вот-вот оборвется. Сейчас. Сию минуту. Мучения закончатся, вспыхнет свет, и появится спаситель.       «Это не навсегда. Они найдут меня. Надо просто продержаться».       «Кто «они»? Кто станет искать? Разве кто-то знает, где ты? Ты исчезла — и никому нет дела».       Энн резко мотала головой, вытряхивая мысли из черепа. Бессмысленно спорила сама с собой. Разум будто раскалывался надвое: одна его часть цеплялась за надежду, другая медленно, неумолимо тонула в отчаянии.       Глубокой ночью Энн поддалась порыву. Она поднялась и в истерике забарабанила по двери кулаками.       — Ну откройте же… пожалуйста… — сорвалось с потрескавшихся губ.       Она кричала, пока голос не охрип, но в ответ была лишь та же гробовая тишина.       Измученная, она опустилась на прохладный матрас и, тихо всхлипывая, свернулась калачиком. Энн долго смотрела в пустоту широко раскрытыми глазами, не видя ничего перед собой, пока веки сами не опустились от изнеможения.       На восьмой день Энн не сразу поняла, что ее разбудило. Казалось, где-то совсем рядом прозвучал легкий шорох, скрежет, будто что-то задели в темноте. Сердце подпрыгнуло в груди. Показалось? Или нет? Она напрягла слух, даже перестала дышать. Ничего.       Только собственное сердцебиение. И кап… кап… кап…       «Неужели я уже слышу то, чего нет?»       Энн с трудом поднялась, упираясь ладонью в стену, чтобы не потерять равновесие. Ноги дрожали от слабости. Страх упасть, потеряв сознание, заставил замереть.       «Нужно нормально поесть».       До этого она держалась почти машинально. Делила еду на крошечные порции, растягивала глотки воды, считала печенье и орехи, как будто это все еще имело смысл. Но в тот день в ней что-то треснуло.       Энн сидела на матрасе, прижимая к груди пакет с едой. Руки дрожали. Она ела слишком быстро. Печенье — одно за другим, почти не жуя. Орехи — горстями, царапая горло. Давясь, запивая водой, которая проливалась по подбородку.       «Остановись».       «Ты же знаешь, чем это кончится».       Но остановиться не получалось. Еда исчезала, а вместе с ней исчезал страх. На несколько минут наступило странное оцепенение. Энн сидела, прислонившись к стене, тяжело дыша и чувствуя, как живот болезненно распирает. В голове шумело. А потом пришло осознание.       Стыд.       Паника.       Знакомый ужас.       «Что я наделала…»       Горло сжалось. Живот скрутило так, что она застонала. Энн едва успела добежать до унитаза, прежде чем ее вырвало. Она зажмурилась, цепляясь пальцами за пол, пока тело избавлялось от того, что она только что в себя затолкала.       Слезы текли сами собой. Она давилась, кашляла, вытирала рот рукавом, чувствуя, как все внутри выворачивается наизнанку. Хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол.       Когда все закончилось, она осталась сидеть на полу, согнувшись, обхватив себя руками. В горле жгло, во рту стоял кислый привкус.       «Вот и все, — подумала она. — Ты даже это не смогла нормально».       Энн медленно сползла на бок, подтянула колени к груди и закрыла лицо ладонями. Стыд был хуже голода. Он лип к коже, давил и не давал дышать.       — Ненавижу… — прошептала она куда-то в темноту. Не зная, кого именно. Себя. Эту клетку. Его. Все сразу.       День клонился к концу, а монстр так и не появлялся. Не приносил ни еды. Не проверял, жива ли еще его пленница. Энн ловила себя на том, что прислушивается к каждому шороху.       Он что, забыл про нее?       Или, быть может, с ним самим что-то случилось, и теперь она обречена медленно чахнуть здесь, в одиночестве?       От одной мысли внутри все сдавило. Стены будто придвинулись ближе, сжимая пространство, давя со всех сторон. Энн стало казаться, что воздуха меньше, что темнота сгущается над головой, нависает, опускается.       Ей вдруг отчаянно захотелось разговора. Любого звука. Хоть собственного голоса.       — Привет… есть тут кто? — хрипло выдохнула она в пустоту.       Темнота не ответила.       Тогда Энн, всхлипывая, начала шептать сама с собой. Рассказывала невидимому слушателю, как ей страшно. Как больно. Как тяжело дышать в этой тишине. Уговаривала себя держаться, цеплялась за слова, будто за нитку, ведущую наружу.       — Я справлюсь… должна справиться… они придут… обязательно придут…       Ей казалось, будто он наблюдает за ней из темноты. Словно взгляд скользит по коже, цепляется за движения губ. Она резко распахивала глаза и видела лишь вязкую тьму.       Хотелось забыться, погрязнуть в фантазиях, но Энн старалась не думать о том, кого прятала в своей голове. Не позволяла мыслям задерживаться на его образе, не пыталась представить лицо, голос, силуэт.       Она берегла его, как хрупкое стекло. Не желая, чтобы образ Кейда смешался с этим кошмаром. Здесь, в клетке, все искажалось: звуки, ощущения, сама реальность. И Энн боялась, что если позволит себе вспоминать его слишком ясно, его лицо тоже исказится, потемнеет, превратится в часть этого ужаса. А она не хотела, чтобы тот, кто жил в ее памяти, стал похож на монстра. Пусть лучше его образ останется где-то в стороне — чистым и нежным.       Проснувшись на десятый день одиночества, Энн не сразу поняла, где находится. На короткое, обманчивое мгновение между сном и явью ей почудилось, будто она лежит в своей кровати. Сейчас она повернется на другой бок, укроется одеялом, вдохнет знакомый запах …Но вместо мягких простыней под щекой почувствовалась все та же жесткая ткань. Реальность обрушилась мгновенно.       Наступило оцепенение. Энн медленно села, прислонившись спиной к стене. В темноте блеснул пустой, отрешенный взгляд, скользящий по клетке. Повсюду была пыль, грязь и липкие следы. От этой картины вдруг стало физически не по себе.       Странно: здесь, в темнице, не было никого, перед кем нужно держать лицо, и все же внутри проснулось острое чувство стыда. Отвращение к себе. Желание хоть как-то отгородиться от этого состояния.       Встав, Энн оторвала лоскут от простыни, смочила его водой и медленно, осторожно принялась вытирать пол. Она терла грязь, до тех пор, пока пятна хоть немного не побледнели. Пол все равно оставался грязным, но уже не таким зловонным и унизительным.       Закончив, она выпрямилась и привалилась к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось, в голове кружилось, перед глазами плавали темные круги. Казалось бы — пустяк, просто вытереть пол, но сил это отняло почти столько же, сколько бег.       Энн закрыла глаза, прислушиваясь к собственному дыханию, и вдруг остро почувствовала, как кожу щиплет от пота. Стало невыносимо мерзко находиться в этом теле. Захотелось смыть с себя весь этот кошмар.       Вода в душевой трубе сочилась тонкой, почти символической струйкой. Но если быть терпеливой, можно было хоть немного привести себя в порядок.       Пошатываясь, она добралась до импровизированной ванной и по очереди открыла вентили. Энн стащила с себя испачканную толстовку и холод мгновенно пробрал до костей, заставив тело судорожно сжаться.       Прохладные струи побежали по коже, выбивая сдавленный вдох. Но вместе с этим в сознание словно вернулась резкая, болезненная ясность. Энн терла руками тело, смывая грязь, размазывая остатки крови, оттирая въевшийся страх. Из груди вырвался всхлип переросший в глухое, захлебывающее рыдание.       Когда вода закончилась, Энн осталась стоять совершенно обнаженная, дрожа всем телом. Мокрые волосы липли к лицу, по коже стекали тонкие струйки. Но в голове стало чуть светлее.       Она натянула обратно влажную одежду, поежилась. Уже собиралась снова укутаться в тряпку, как вдруг уловила звук.       Замерла.       Где-то совсем рядом, словно за стеной, раздался легкий шорох. Сердце подпрыгнуло. Вот опять. Показалось? Или…       Энн затаила дыхание, босыми ногами стоя на холодном полу и не отрывая взгляда от двери. Прошла минута. Потом еще одна. Но тишина вновь сомкнулась, будто ничего и не было. Возможно, капля воды сорвалась с ее волос. Или труба скрипнула.       Зябко поеживаясь, Энн вернулась на кровать, кутаясь в одеяле. Короткое облегчение уже рассеивалось, уступая место привычной пустоте. День клонился к вечеру, по крайней мере, так казалось. И снова — ни Монстра, ни звука извне.       В голову начали закрадываться пугающие мысли.       А вдруг за эти дни мир снаружи просто исчез? Вдруг ничего больше нет — только она и эта тьма?       Энн понимала, что это безумие. Но как иначе объяснить такое долгое молчание? Она пыталась зацепиться за реальность: холод стены за спиной, мокрая волосы на плечах, боль в теле. Это существует. Значит, существует и мир. Надо верить.       Под конец дня Энн даже попробовала тихонько напевать, сидя в темноте. В памяти всплыла колыбельная, которую когда-то пела мама. Едва слышно, дрожащим голосом, она выводила знакомую мелодию. Слова путались, сбивались, но звук собственного голоса согревал.       Следующие несколько дней Энн изо всех сил пыталась не сойти с ума. Но что еще она могла сделать? Комната была пуста, все убрано настолько, насколько это вообще возможно. Все «дела», какие только можно было придумать в четырех стенах, давно закончились. Оставалось только ждать.       Энн старалась вспоминать стихи, любимые песни, обрывки школьных текстов, все, что могло удержать сознание. Шевеля губами, она еле слышно бормотала строки, молитвы, даже счёт:       — раз… два… три… четыре… — лишь бы не слышать тишину.       Иногда она переходила на шепот, разговаривая сама с собой, будто с подругой. Спрашивала, как дела, отвечала, успокаивала:       — Все будет хорошо… надо еще немного продержаться… еще чуть-чуть…       Этот прием помогал ненадолго. Стоило замолчать, как тишина тут же наваливалась всей тяжестью, звенела в ушах, пропуская в голову липкие мысли.       Где-то в середине предполагаемого двенадцатого дня Энн почувствовала, что начинает терять связь с реальностью. Она сидела, прислонившись спиной к стене, и рассматривала трещины на противоположной. В их извилистых линиях постепенно начали проступать очертания. Вот изгиб — словно кривая ухмылка. Вот тень — как прищуренный глаз.       — Ты совсем одна… — вдруг ясно произнес кто-то. Энн вздрогнула. Звук был тихим, будто родился прямо внутри ее головы. — Никто не придёт…       Она резко замотала головой и зажала уши ладонями.       — Нет. Нет, перестань! — хрипло выкрикнула она, стараясь перекричать собственные мысли.       Голос исчез. Но почти сразу отчетливо почудилось, будто за дверью кто-то есть. Энн замерла. Сердце ударило в горло. Шаги? Она почти перестала дышать, боясь спугнуть звук. Несколько мучительно долгих секунд — и снова ничего.       На этот раз она не выдержала. Собрав остатки сил, поднялась и подошла к двери. Приложила ухо к холодному металлу, тихонько постучала пальцем, ласково прошептала:       — Ты там?       Ответа не было. Энн закрыла глаза и прижалась лбом к двери. В груди разлилась болезненная тоска. Ее отчаянно захотелось человеческого тепла по ту сторону. Пусть даже это будет Монстр. Кто угодно, лишь бы подтвердил, что мир еще существует.       И вдруг тихий стук. Едва различимый. Словно ногтем царапнули по дереву. Прямо возле ее уха. Энн замерла, перестав дышать. Еще раз.       Точно. Кто-то есть.       — Пожалуйста… — сорвалось с её губ. — Я здесь…       Сердце колотилось так, что казалось вот вот разорвет грудную клетку. Она ждала. Секунды тянулись бесконечно. Ничего.       — Эй! — громче позвала она, в отчаянии. — Вы меня слышите?!       Энн дернула ручку, забарабанила ладонью по двери.       — Я здесь! Пожалуйста!       Без толку.       По щеке скатилась слез. Собственный создание казалось издевается над ней. Ведь в реальности не было никаких шагов и стука.       Энн отшатнулась от двери и медленно сползла на пол, прямо у двери, привалившись к ней спиной. Если бы та вдруг открылась в этот миг, Энн просто упала бы навзничь. Но, конечно, ничего не произошло.       Сценарий повторялся снова и снова, а надежда и отчаяние ходили по замкнутому кругу, сменяя друг друга в измученной душе. Энн продолжала убеждать себя, что спасение близко.       — Они придут… я знаю, придут…— , шептала она, представляя, как вот-вот дверь взломают и ослепительный свет ударит в глаза.       Сладкие грезы уносили прочь из подземелья на считанные минуты, после чего она вновь проваливалась в безнадежность.       Ожидание сводило с ума не хуже одиночества. Хуже всего было не то, что монстр мог появиться, а то, что он не появлялся вовсе. Бесконечные часы без движения и звука превращались в пытку. Энн била кулаками по двери, выкрикивая то проклятья, то мольбы. Крики срывались в рыдания, которые вновь превращались в вопли. Разум будто лопнул, раскололся, и наружу вырывалась первобытная боль.       Она звала своего мучителя. Плевала в дверь, царапала ногтями дерево, пока пальцы не начинали кровоточить. Собственные стоны и визги пугали, но остановиться уже было невозможно.       — Просто убей меня! — кричала она, захлебываясь слезами. — Хватит… хватит… пожалуйста…       Слово тонули в рыдании.       В один из дней Энн металась по комнате, размахивая руками, теребя волосы, не в силах сдержать нарастающее безумие. Сухие губы дрожали, пытаясь вытолкнуть наружу крик. Наконец она шагнула к двери, прижалась лбом к дубовым панелям и с размаху ударила кулаком.       — Да приди же ты наконец! — сорвалось с ее губ.       Крик прорезал воздух, ударился о стены и рассыпался где-то над головой. Тяжело дышала, она вжилась всем телом в дверь. Пот стекал по спине, сердце колотилось, пытаясь вырваться. Лицо горело страхом и отчаянием, а надежде больше не было места.       Желание увидеть хоть кого-то превратилось в бесконечную муку, у которой не было финала. Она больше не пыталась ни развлекать себя, ни обнадеживать. Сознание мутнело. Часами она могла сидеть, уставившись в одну точку. Потом вдруг снова начинала ходить вдоль стен, бормоча что-то бессвязное. А затем снова замирала, впадая в апатию.       В тот день, она лежала на кровати, уткнувшись лицом в колени и дергая указательным пальцем заусенец.       И вдруг — скрипучий щелчок замка. Дверь медленно захрустела и приоткрылась. Время остановилось, когда в узком проеме возник силуэт.       Галлюцинация?       Она даже не успела вдохнуть.       — Рад тебя видеть, ласточка.