Тень Ласточки

      Энн сжалась в комок, пытаясь втянуть в себя конечности, стать компактнее и невидимее. Если не двигаться — хищник не заметит. Но широко раскрытые, воспаленные глаза кричали об апокалипсисе внутри. Выставляли на показ ненависть, облегчение и страх, что сворачивает кишки и вышибает разум.       Кейд шагнул внутрь, и его плечи на мгновение сникли, будто с них свалился невидимый груз. Потом он резко выпрямился, взгляд методично скользнул по помещению. Складки ткани на месте рта дрогнули в короткой улыбке.       «Чистоплотная пташка».        — Моя чистюля, — произнес он, снимая рюкзак и ставя его у стены. — Готовилась к моему визиту? Хотела впечатлить?       Один только ее вид вызвал экстаз. Член, будто напоминая, что тоже скучал, дернулся. Ха! — Может быть, это и странно, но Кейд искренне верил, что его половой орган вставал при виде ласточки в том числе и из-за уважения.       Энн выдавила из себя хриплый звук, похожий мяуканье бродячего кота.       — Убиралась, чтобы не сойти с ума, не ради тебя.       Ответ был правдивым и логичным для всех, кроме Кейда. Тот давно присвоил себе все ее действия и мысли.       — Конечно, милая, конечно, — он кивнул с преувеличенным пониманием. — И ты не звала меня?       — Я звала кого угодно! — выплюнула она. — Но точно не тебя!       — Но пришел я, — парировал Кейд. В голосе вдруг прозвучала досада. — К тебе всегда прихожу только я.       Гостеприимство, увы, не было в крови у ласточки. И это было той горькой пилюлей, которую Кейд вынужден был глотать вместе с собственным слюноотделением. Как бы она ни томилась в одиночестве, удовлетворить потребности своего единственного гостя явно не собиралась. Едкая досада защипала под ребрами.       Что ж, жаль, ведь могла бы проявить хоть каплю искренности. Опуститься перед ним на колени и ублажить его тем самым язычком, которым обычно выплевывала колкости. Он почти физически почувствовал, как могло бы это быть и член дернулся, будто поддерживая эту мысль.       «Будешь мечтать или уделишь пташке внимание?»       Кейд дернул головой, возвращаясь в реальность, в которой даже ее страх был скуден и расчетлив. И в этом, черт возьми, и заключалась ее самая безумная, невыносимая уникальность. Она могла бы одарить его минетом, надеясь, задобрить, но по итогу предпочитала оставлять в положении вечного просителя.       — Я принес для тебя весточки сверху.        Паника? Она была — да, липким холодным комом под ложечкой, — но казалась бесполезной, ведь не двигала с места и не подсказывала действий.       Радость? Мысль была настолько чудовищной, что вызвала мгновенную тошноту. Радоваться чему? ему? его приходу? Но разве не этого она хотела еще вчера, и позавчера, и все эти бесконечные часы, когда тишина звенела в ушах, сменяясь навязчивой какофонией? Предательское «да» выскочило из темноты подсознания. Она хотела, чтобы дверь открылась так отчаянно, что желание стало мазохистским.       Теперь он был здесь. И это «да» разбивалось о реальность его взгляда, грубую материальность присутствия и выпуклость на штанах, которую она не могла заставить себя не видеть.        Да, но нет. Противоречие разрывало изнутри. Мозг, сошедший с ума, пытался нащупать хоть какую-то логику. Может она радовалась не ему, а просто прерыванию кошмара?       Психика дала трещину. Она не знала, что чувствовать, а потому чувствовала все сразу. Оставалось только ждать его следующего хода, ведь собственные эмоции сплелись воедино.       «Ждать? Довериться? Развязать ему руки?!»       Мысль была настолько абсурдной, что стала последней каплей. Внутренний узел, затянутый из страха, одиночества и парализующей беспомощности, взорвался. В ушах зазвенел шум, а давление в груди нестерпимо затребовало выхода. С хриплым воплем, в котором смешался весь ужас дней одиночества, Энн сорвалась с места.       — НЕНАВИЖУ!!!       Она налетела на него, врезаясь всем телом и вцепляясь пальцами в одежду. Удары костлявых кулаков сыпались по его груди, плечам, рукам. Она била, не ощущая собственных костей, будто тело перестало принадлежать ей. Что, в сущности, было правдой. Он забрал у нее даже контроль над собственным телом и разумом. Каждый удар был попыткой вернуть себе кусочек права на сопротивление.       — Ты! Ты! Ты!!!       Слова вылетали вместе с рыданиями. Она рванулась вверх, вцепилась в ткань на его лице.       — СНИМИ! Сними это! Я хочу видеть!       Она дернула изо всех сил. Ткань натянулась, впиваясь в кожу его щек и шеи, но узел не поддался. Ткань не поддавалась, и это довело до исступления. Пальцы скользили, ногти царапали грубую ткань, кожу под ней, оставляя болезненные следы. Она рванула еще раз, вложив в движение все отчаяние недель плена и тоску по человеческому лицу — но снова безрезультатно.       — Покажи мне свое чертово лицо! Кто ты такой?! Кто?!       Энн трясла его за ворот, надеясь вытрясти ответ, а переполненное эмоциями сознание метало молнии простейших дилемм:       — Скажи мне! Ты человек?! Монстр… ночной кошмар?!       Он молчал и это сводило с ума еще больше. Энн ударила его ладонями в грудь — раз, другой, третий. Затем кулаками. Снова и снова. Кости ныли, суставы горели, но боль была сладким доказательством того, что она еще жива и может чувствовать что-то, помимо страха.       — Я умирала здесь! — закричала она, захлебываясь слезами и слюной. — Ты понимаешь?! Я думала, что сойду с ума! Я разговаривала со стенами!       Она снова дернула мешок, натянутый на его голову.       — СНИМИ!!!       Его пассивность была оскорблением, обесценивающим ее бурю. Энн резко отшатнулась, схватила подушку с матраса и с отчаянным криком метнула ее в него.       — НЕНАВИЖУ!!!       Подушка глухо ударилась о его плечо и упала на пол. Она метнулась следом, пнула его ногой в колено и ступня отозвалась яркой болью.       — Скотина! Монстр! Тварь!       Толкнув его обеими руками, Энн попыталась сдвинуть, уронить, сломать эту неподвижную живую стену. Но все усилия были смешны и жалки, а потому ярость достигла нового пика.       — Ты оставил меня одну! — голос сорвался в визг, потерявший тембр. — В этой дыре! В этом аду!       Она била его снова, хаотично, без ритма, без цели. Просто чтобы движение не прекращалось. В надежде получить хоть какую-то реакцию.        Кейд принимал удары, иногда даже наклонялся чуть ближе под очередной кулак, ловя ее злость.       — Я боялась дышать! Боялась заснуть и проснуться! Я даже своих мыслей боялась!       Удары становились все слабее, а движения более рваными. Мускулы, не привыкшие к такой ярости, отказывали. Дыхание свистело в горле. Адреналин, дававший иллюзию силы, иссякал, обнажая полное опустошение под ним.       Кейд же испытывал что-то среднее между завороженностью и восхищением.       — Я… я… — голос дрогнул, сжался, превратился в шепот. — Я думала, что умру…       Он сделал едва заметное движение вперед, рука непроизвольно дрогнула, будто потянувшись к ней. Но тут же сжалась в кулак и опустилась. Он заставил себя стоять неподвижно, дыша чуть глубже обычного.       В полном крахе физического сопротивления, сработал последний инстинкт. Энн вцепилась в его одежду, пальцы судорожно сжали ткань на его груди, словно пытаясь удержаться за единственную точку реальности в бездне одиночества.       — Ты слышишь?! Я ДУМАЛА, ЧТО УМРУ!!!       Она требовала, чтобы признание было услышано, зафиксировано и вменено ему в вину. Чтобы ее страдание стало чем-то осязаемым, не только ее внутренним адом, но и фактом его реальности.       — Лучше бы ты не приходил…       Слова застряли в горле, ведь внутреннее признание того, что его приход был лучше, чем растворяющая в пустоте личность, нанесло удар по собственному «Я». Энн резко оттолкнула его и отшатнулась сама.       Ноги подкосились, руки задрожали дрожью паралитика, а дыхание сбилось в короткие, болезненные рывки. Она стояла перед ним, разбитая и вывернутая наизнанку, а он все так же молчал.       Последний удар она вложила в слово, которое выкрикнула, запрокинув голову, обнажив горло, как если бы подставляя его под нож в последнем, гордом жесте самоуничтожения:       — Лучше бы ты убил меня!        Адреналин кончился, оставив после себя ватную слабость. Кулаки разжались, повисли вдоль тела. Энн рухнула на пол перед ним, вся трясясь и давясь всхлипами, которые уже не несли смысла.       Ее искренность в этот миг была ослепительной.       Она продемонстрировала ему всю свою немощь и отчаяние. Но когда пламя гнева утихло в виде дрожи в коленей, на пепелище оставался только он. Единственный зритель, для которого и затевалось шоу.       — Полиция, — нарушив молчание, протянул он, — наконец-то добралась и до нашего милого «Оазиса».        Воздух в легких Энн превратился в свинец. Сердце, только что колотившееся в груди от ярости, замерло, а потом рвануло с такой силой, что больно ударило в ребра. Все отчаяние мгновенно испарилось, сгорело в пламени жгучего любопытства.       Энн резко подскочила вперед, будто ее дернули за невидимую нить, привязанную к солнечному сплетению. Разбитый яростью мозг, начал собирать осколки.       — И?..        Зубы выбивали дробь, которую она не могла остановить. Она смотрела на него, впиваясь взглядом в щели маски, пытаясь прочесть хоть что-то.       — И твоя мамочка тоже почтила нас визитом.       Он тянул паузу, наслаждаясь каждой секундой ее внимания.       — Интересно? Хочешь подробностей?       — Да! — Вырвалось мгновенно, на разрыве, перехватив горло.       — Хорошо, — он медленно приблизился. — Но все имеет свою цену, ласточка. Для начала ответь. Ты скучала по мне?       Удар был ниже пояса. Он отбросил ее от вожделенных подробностей обратно в яму их извращенных отношений. Заставлял платить за информацию кусочком правды и эмоционального пространства. Он требовал признания его значимости в ее внутреннем мире.       Энн зажмурилась, пытаясь спрятаться в темноте собственных век, отгородиться от невыносимого выбора. Но темнота была полна его образом.       — Нет, — прошептала она, не желая доставлять ему удовольствия.       — Неужели? Совсем-совсем не ждала?       Тягучее молчание наполнилось звуком биением ее крови в висках. Монстр не принимал отрицания. Он копал глубже, добираясь до той части правды, которую она боялась признаться даже себе. Да, она ждала. Потому что его приход, каким бы ужасным ни был, нарушал невыносимую монотонность небытия. Он был единственным событием в ее мире.       — Подонок, — выдохнула она.       — Это не ответ, — недовольно цыкнул он. Кейд уже знал правду, ему просто нужно было услышать, как она ее признает.       Энн чувствовала, как последние опоры гордости трещат и рушатся, погребая под обломками тот образ себя, который она пыталась сохранить. Признать это? Сказать вслух, что она, в каком-то извращенном смысле, ждала своего тюремщика? Что его появление было глотком воздуха? Что ж, как бы это не было мерзко, все же являлось меньшим из всех зол, что он мог потребовать       «Всего лишь слова».       «Держи! Получи свою правду и захлебнись с ней!»       — Да, черт тебя дери, я ждала! — крик сорвал голос. — Каждый день я хотела, чтобы эта проклятая дверь открылась! Потому что тишина сводила меня с ума! Потому что я предпочитаю даже разговоры с тобой, этому гробовому молчанию!       — Только разговоры? — не унимался он, не отрывая пронзительного взгляда, который, казалось, физически ощупывал каждой части ее тела.       — Да!       Кейд отступил на шаг.       — Комиссар допросил всех старшеклассников, — спокойно начал он. — Твоя мать… требовала немедленных результатов и грозилась судами.       Мама. В одно мгновение этот миг Энн вдруг поняла насколько отчаянно по ней скучает. Да, они никогда не были близки. Но сейчас ей вдруг до боли захотелось прижаться к ней. Уткнуться лицом в знакомое тепло, почувствовать запах духов, услышать голос. Просто позволить себе на мгновение стать маленькой. Слабой и защищенной.       — Я расскажу больше, но сначала — плата.       — Какая? — Энн сглотнула ком, вставший в горле. Взгляд лихорадочно метнулся от его лица к двери и обратно, бессмысленно ища спасения там, где его никогда не было и не будет.       — Поцелуй меня, ласточка.       Она отпрянула. Весь воздух разом вырвался из легких.       — Что?       — Ты слышала. Поцелуй меня так, как целовала Хеллера. Или хотя бы как мечтаешь поцеловать того, кто тебе снится по ночам. Покажи класс. Докажи, что все эти дни ты практиковалась не только в уборке.       Внутри Энн все перевернулось и рухнуло. Отвращение поднялось к горлу плотным, кислым комом, и на миг ей показалось, что ее сейчас стошнит прямо здесь, к его ногам. Мысль о том, что поцелуй может стать валютой для покупки обрывков новостей из мира, который, казалось, забыл о ее существовании, была настолько чудовищно мерзкой, что сводила челюсти. Тело протестовало на клеточном уровне: кожа словно стягивалась, пытаясь отодвинуться, мышцы живота и спины напряглись в тугой корсет, дыхание сбилось в аритмичный, панический стук. Это было грязно и унизительно.       «Не смей, не опускайся».       Она пыталась, но внутренний голос заглушал оглушительный гул жажды знать хоть что-то о жизни по ту сторону этих стен — о матери, о поисках, о том, что она ещё не стерта с лица земли. Это было почти физической болью. Словно в грудь воткнули раскаленный крюк и тянули наружу все, что держало ее в реальности.       Она возненавидела себя за готовность заплатить эту цену, лишь бы не тонуть вслепую.       Кейд видел борьбу на ее лице и уже знал, каким будет решение. Не спеша поднявшись, он немного разорвал ткань мешка, так, чтобы губы открывались чуть больше, но шрамов все еще не было видно.       — Ну же, милая. Порадуй меня. Это же просто обмен любезностям на уровне слизистых оболочек.       Она поднялась. Ноги подкашивались и дрожали. Шаг. Еще шаг. Расстояние сократилось, и его запах ударил в ноздри, вызывая спазм в желудке. Все внутри кричало. Разум метался в поисках выхода, но нашел только одну мысль — представь его.       Закрыв глаза, чтобы не видеть его торжествующего взгляда, она резко наклонилась вперед. Губы соприкоснулись. Контакт длился не больше секунды, после которой она отскочила и тыльной стороной ладони грубо вытерла рот.        — Ты получил свою плату. Говори.       — Не годится. Это не плата, а подачка. Попробуй еще раз, любовь моя. Вложи хоть тень той отчаянной искренности, с которой только что орала.       Он двинулся, притянув ее ближе. Пальцы впились в бока, пытаясь нащупать под кожей хоть искру того же напряжения, что изводило его самого. Ведь разлука в две недели сыграла и с ним злую шутку, а потому теперь хотелось не только взять, но и быть взятым.       — Поцелуй меня так, как целуют в первый и последний раз.       Она сглотнула, чувствуя как сквозь омерзение и страх настигает понимание. Он требовал, чтобы она признала, что в этой пытке есть доля ее собственного, добровольного согласия. Что где-то в глубине она тоже согласилась на эти правила. Что ее тоска и была согласием.       «Больная, продуманная сволочь!»       Губы дрогнули и вновь прижались к его рту. Медленно. Неохотно. Но на этот раз в касании была тень того самого признания — что да, она ждала. Что в ожидании таилась некая извращенная форма взаимности.       И тогда, чтобы не сойти с ума от отвращения, ее разум рванулся в бегство. Она не могла представить Джейка, ведь слишком хорошо знала, как он целуется. Вместо этого из тьмы вновь всплыло лицо того, чьих губ она никогда не касалась, но чье молчаливое присутствие где-то на краю ее жизни всегда казалось… безопасным.       «Прости…прости, прости».       «Помоги мне… пожалуйста, пусть это будешь ты».       Фантазия совершила подмену. Губы под тканью вдруг стали мягкими и неуверенными. Энн сама не заметила, как ее собственные губы разжались, стали податливее. Сначала это было прикосновение, но иллюзия набирала силу , и в сознании человек под мешком отступил при первом касании, а затем робко прильнул в ответ.       Ее рот приоткрылся чуть шире. Кончик ее языка скользнул внутрь и, встретив горячее пространство чужого рта, нащупал линию сомкнутых зубов. Она надавила сильнее, и в ее фантазии его зубы разомкнулись в слабом, податливом вздохе. Легкая, щекочущая дрожь пробежала по ее спине, когда кончик чужого языка едва коснулся чувствительного места у самых зубов.       В этом странном, гибридном состоянии между отчаянием и галлюцинацией, ее рука поднялась сама собой. Дрожащие пальцы коснулись затылка под мешком, нащупали линию волос, вцепились в них. Она притянула безликую голову чуть ближе, углубив поцелуй. Губы теперь задвигались, целуя спасительный образ в самом сердце кошмара.       Это длилось вечность и мгновение одновременно. Она забыла, где она. Забыла, кто он. Остались лишь влажная ткань, теплое дыхание, ее пальцы в чужих волосах и образ в голове, который не давал ей рассыпаться в прах.       Для Кейда мир сузился до точек контакта. В груди что-то оборвалось, разбилось, и на его месте вспыхнуло пламя чего-то близкого к обожанию. Член пульсировал в такт неуверенным движениям рта. Он замер, боясь спугнуть хрупкий, невозможный момент, когда она сама углубляла связь с ним.        Когда она все же оторвалась, ее дыхание было частым и прерывистым, а глаза подернуты дымкой от забытья. Энн смотрела на его припухшие губы, и в ее взгляде было пустое недоумение — где заканчивается фантазия и начинается реальность? И есть ли между ними теперь вообще разница?       Лежавшие вдоль ее тела руки стремительно сомкнулись на боках, прижимая сильнее, так чтобы она почувствовала все — и тепло его тела, и ту самую, не скрываемую теперь выпуклость, упирающуюся ей в низ живота.       — Хорошая девочка, — прошептал он, находясь в одном шаге к тому, чтобы просто застонать.       Иллюзия испарилась. Энн отпрянула, резко толкнув его руками в грудь.       — Но этого недостаточно для тех секретов, что я принес, — его ладонь скользнула с бока, прошла по бедру , накрыла ее собственную руку и мягко направляя ее вниз, вдоль его шеи, по груди, к животу. — Ты взрослая девочка, поцелуй ниже, — простонал он, намекая. — Я же… я же принес новости. Или информация о матери не стоит того, чтобы твой ротик хоть минуту побаловал меня теплотой и гостеприимством?       Энн рванулась, отшвыривая его руку и отпрыгивая к стене, задевая плечом полку.       — Нет!       Она прижалась спиной к шершавой поверхности, грудь вздымалась частыми судорожными рывками. Предел был достигнут и перейден. И за ним зияла пустота, где не оставалось ничего, кроме желания исчезнуть.       Он не двинулся с места. Просто наблюдал. Но затем он медленно выдохнул и расслабился.       — Шучу, — он поправил мешок на голове непринужденным жестом. — Не сегодня.       Он сделал паузу, давая ей понять, что «не сегодня» не означает «никогда».       — Но попытаться стоило, не так ли? — спросил он, философски пожав плечами, после чего отступил на шаг, и жестом указал на упавшие с полки орехи и скомканную постель — Посмотри, во что ты все превратила… Прибери за собой, а потом мы поговорим.       Преодолевая невидимое сопротивление, Энн оторвалась от стены и опустилась на колени. Руки дрожали, пальцы отказывались слушаться, и сухие скорлупки орехов снова и снова выскальзывали, с легким стуком катясь по полу. Затем она подошла к кровати. Простыня была скомкана, одеяло сползло. Она потянула за угол, пытаясь расправить ткань резким движением, но та не поддавалось, образуя новые складки. Энн стиснула зубы, дернула еще раз, принялась заглаживать ладонями, с нелепым усердием пытаясь устранить каждую морщинку.       Кейд стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел. Когда она закончила, выпрямившись перед аккуратно заправленной постелью, то даже не взглянула на него.       — Комиссар Уолш, — начал он снова, садясь на корточки и закуривая,— туповат, но амбициозен. Скажем так, он очень старался, но искал не там, где самое сочное. И тут возникает вопрос: пытался ли он вообще что-то найти? Или просто делал вид?       Он сделал затяжку.       — Твоя мать уже наняла адвоката и уже готовит бумаги. Сумма иска… — он свистнул, — впечатляет. В ней учтена и «моральная травма», и «упущенная выгода» — ведь твое исчезновение, конечно же, помешало ей закрыть какую-то важную сделку. Ты стала разменной монетой в ее игре, ласточка. И чем дольше тебя нет, тем эта монета дороже.       Энн сидела, прижавшись к стене, чувствуя, как слезы тихо разъедают щеки.             — Джейк едва держится, — продолжил Кейд. —Его уже начинают считать проблемным. А Тара… — он усмехнулся, — ...уже освоилась в роли его главной поддержки. Она везде с ним. Утешает. Поддерживает. Удобно, правда? Трагедия свела их так близко, как не сводили годы обычной дружбы.       — Зачем… — голос был настолько разбит, что слова едва складывались. — Зачем ты мне это всё говоришь?       — Потому что ты должна знать правду — только я всегда честен с тобой. Даже когда это унизительно для нас обоих.       Он сказал это так, будто произносил очередную любовную клятву. А может, для него так оно и было. Мысль вызывала в Энн новый виток тошноты.       Тем временем Кейд затушил сигарету, медленно поднялся и подошел к ней. Она вздрогнула, когда он, чуть подтянул ее вперед и сел позади, прислонившись спиной к стене. Крепкие ноги согнулись по бокам ее бедер, руки обвили талию поверх толстовки. Она напряглась, каждый мускул застыл в ожидании боли, но он просто держал ее, можно даже сказать, обнимал, уперевшись подбородком в ее макушку.       — Ты можешь быть уверена, что бы там наверху ни было… — он прижался к ее спине так сильно, что ей стало трудно дышать — у тебя всегда буду я.       Лежавшая на ее животе ладонь медленно поползла вверх, и у Энн свело желудок. Подушечка большого пальца, начавшего медленно водить по толстой ткани толстовки, точно нащупывала очертания соска. Это было чудовищно. Не насилие, а домогательство. Давление было легким, но настойчивым, ужасающе наглым. Он делал это так спокойно, с явным правом собственности, заставляя ее кожу покрываться испариной.       Она чувствовала, как под пальцем ткань трется о чувствительный бугорок, и ненавидела свое тело за физиологию, за возможность вообще что-то чувствовать. Она дернулась, но он тут же усадил ее обратно, продолжив водить пальцем по ткани и боясь пропустить малейшую реакцию, способную выдавать ему что-то, кроме ненависти.       Они провели так несколько бесконечных минут, безмолвно раскачиваясь в такт своему дыханию, будто были просто любовниками, уставшими после ссоры и нашедшими утешение в тишине. Потом, с глубоким сожалеющим вздохом, он разомкнул объятия и поднялся, оставив ее спину ощущать внезапный холод.       — У меня для тебя кое-что есть… — он наклонился к рюкзаку, порылся в нем, вытащив сложенную темно-синюю толстовку, новую зубную щетку и маленький тюбик пасты, положил все это перед ней на матрас.       Энн тупо смотрела на дары. Механическая благодарность, выдрессированная годами воспитания, вырвалась наружу прежде, чем она успела подумать.       — Спасибо.       Он кивнул, и отвернулся, чтобы дать ей мнимую приватность. Встав, Энн взяла щетку, сжав в ладони гладкий холодный пластик.       Еще один предмет, милостиво подаренный тюремщиком. «Спасибо», — эхом отозвалось в памяти ее же подобострастное бормотание. Спасибо за щетку. Спасибо за внимание. Спасибо за то, что не изнасиловал сегодня.       Стало мерзко от этой унизительной благодарности, выдрессированной в ней, как домашнем питомце. Руки вдруг замерли, а по пальцам, сжимавшим щетку, пробежал холодок.       Он стоял, отвернувшись. Полностью контролируя ситуацию. Уверенный в ее сломленности, в ее ведомости.       «Нет».       «Если он правда любит...»        Идея возникла спонтанно.       — Ай! — тело двинулось раньше окончательного принятия решения.       Сработало.       — Где болит? — Он метнулся к ней, опустился на колени. Руки повисли в воздухе, не решаясь прикоснуться. — Покажи. Дай посмотреть. Что ты сделала?       Он был обеспокоен и его искренняя тревога открыла Энн его уязвимость — и ее шанс.       — Я...— начала она, и Кейд поднял на нее темный взгляд.       Не задумываясь, она поддалась вперед и, вложив в удар вес всего своего тела, тыкнула рукояткой зубной щетки в темную прорезь для глаз на мешке.       Раздался сдавленный стон.       — А-а-агх!       Кейд отпрянул, ладони впились в лицо, вдавливая грубую ткань в свежую рану. Он согнулся пополам, спина вздрогнула от судорожного, свистящего вдоха. Щетка выскользнула из ее ослабевших пальцев, отскочила и застучала по полу.       Она отступила на шаг, наткнувшись икрами в кровать.       — Я не верю ни единому твоему слову, ублюдок!       Пятно на ткани темнело, пугающе быстро расползаясь, но физическая боль была лишь фоном для той, что жгла его изнутри. На миг ласточка дала мелькнуть возможности понимания, буквально покрутила им перед лицом, а затем жестоко щелкнула по носу и показала язык. В тот миг он выглядел не раненым хищником, а не понимающим за что его наказали ребенком. Только на мгновение.       — Ты… — начал он и замолчал, не находя слов.       Энн попыталась побежать. Он схватил ее за руку, рывком развернул и толкнул лицом в матрас. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но его колено уперлось ей в спину, прижимая к постели.        Эрегированный член туго растягивал ткань его брюк, упираясь в ягодицу, в щель между ними. Влажное пятно проступило на материи, отмечая точку максимального давления. Каждый мускул в ее теле закричал в немой агонии, а сознание заметалось между желанием обездвижиться, исчезнуть, и диким позывом вырваться.       «Сама нарвалась».       Предплечье Кейда, лежащее поперек ее лопаток, передавало едва заметную дрожь. Она была почти неуловимой, но в ней чувствовались все сдерживаемые эмоции, готовые в любой момент прорваться наружу. Дрожь исходила из самой глубины его существа, где бушевал ураган из ярости, одержимости и любви такой силы, что он сам годами боялся ее признать.       — Твое поведение неприемлемо.       Она дернулась. Лопатки сдвинулись под его рукой и мышцы спины напряглись.       — А твое? — она знала, что играет с огнем, но отчаяние придавало глупой смелости.       Ответом стало медленное движение бедер вперед. Упругая головка члена с отчетливым давлением проехала по межъягодичной складке, скользя по покрытой мурашками коже.       — Зачем ты это сделала, Энн?       — Я никогда не сдамся! — хрупкое тело выгнулось в дугу, пытаясь создать хоть миллиметр пространства.       Шершавые, горячие губы прижались к влажной от пота коже за ее ухом. И следующий его выдох, совпал с новым, еще более настойчивым движением таза.       — А я никогда не перестану хотеть тебя, — мышцы его живота плотно прилипли к ее пояснице. — Значит, мы обречены.       В глазах Энн потемнело.       — Прекрати! Остановись, если любишь меня!       Его таз отстранился на сантиметр, лишив ее давящего тепла. Рука соскользнула с лопаток на ее бок, и большой палец врезался в мягкую ткань под ребрами, заставив ее вздрогнуть всем телом.       — Чертовски умно, ласточка, — кончик его языка прошелся по соленой коже на ее шее. — Но прием не сработает дважды. И кто теперь из нас манипулятор?        Пряжка его ремня звякнула в сопровождении ее сбивчивого дыхания.       — Что ты хочешь?       Ответ был мгновенным и физическим. Он вновь придвинулся, теперь давление было точечным, не расплывчатым. Между ног стало влажно от его выделений, и она ощутила пугающую, специфическую гладкость головки, упирающейся точно в нужную точку.       — Потрахаться.       — Нет. Я не… — Ее протест превратился в клокочущий звук, когда она инстинктивно сжала ягодичные мышцы, пытаясь оттолкнуть его, но тем самым только сильнее зафиксировала его на месте.       — Уточни свой вопрос, ласточка, — Его рука сдвинулась, протиснулась, плашмя легла на ее живот, который вздымался частыми, поверхностными рывками.       — Чего ты на самом деле хочешь?       — Сделать тебя зависимой от меня точно также, как я завишу от тебя.       — Никогда!       — Почему? — наивно спросил Кейд.       — Потому что ты убогий психопат, который разрушает меня и мою жизнь!       Рука на ее животе расслабилась, превратившись в почти невесомое, поглаживающее прикосновение, контрастирующее с железным напряжением его нижней половины.       — Ты всегда была сломана. Я подобрал тебя уже в таком состоянии.       — Нет! — она замотала головой, трясь лицом о ткань, смачивая ее слезами и слюной. — Я была нормальной до тебя!       — Нет, детка, — он приподнял бедра и провел членом по всей длине ее промежности, от ануса до клитора и обратно. Она вздрогнула, ощутив как тело ответило приливом тепла, которое он тут же почувствовал. — Нормальным до тебя был я. — Он снова лег, прижавшись всем весом, и его следующая фраза была выдохнута прямо в ее позвоночник: — А потом ты сделала глупый шаг мне навстречу, нагло залезая в душу и сердце, чтобы я потом залез в тебя. Ты сама породила монстра.       — Нет! Ты мучаешь меня! Калечишь! — ее голос превратился в стон, когда непроизвольная волна чего-то, похожего на спазм прокатилась по низу живота от этого трения. — И при этом рассчитываешь получить взаимность?!       — Разве я хотя бы раз хотел намеренно причинить тебе боль?       — Конечно, это же очевидно!       Кейд отстранился и перевернул ее на спину одним резким движением. Член запульсировал у самого входа.       — Очевидно, то, что у тебя между ног туго и сухо, а это глупость — он наклонился, уперевшись лбом в ее переносицу, — Я бы спалил для тебя весь мир и сгинул сам, если бы это потребовалось. — гладкая головка надавила, растягивая вход.        Капля прозрачного предэякулята медленно скатилась по коже и затерялась где-то между ее половых губ.       — Нет, — выдохнула она.       — Да, — ответил Кейд.       Он двинул бедрами и по ее телу разлилась волна боли, вызванной насильственным вторжением. Неподготовленные, напряженные мышцы отторгали его так сильно, что он не смог войти до конца, оказавшись внутри, может быть, только на треть. Но и этого хватало, что бы Энн чувствовала себя так, будто ее разрывают.       — Стой… больно…       Он остановился, замер внутри. Она чувствовала, как сколькая головка с чудовищным давлением растягивает внутренности, раздвигая не готовую, судорожно сжатую плоть. Ощущение было специфическим и невыносимым: тупая, разрывающая боль от растяжения, смешанная с жжением слизистой.       — Расслабься, — приказал он и лежавшая у нее на боку рука внезапно скользнула по ее животу, вниз, проигнорировав попытку сжаться.       Большой палец грубо нашел клитор и прижав подушечку к капюшону, начал совершать медленные, давящие круги. Боль от проникновения смешалась с странно-противным ощущением и тело, вопреки воле, начало воспринимать действия монстра не только как угрозу.       — Не… — зашептала она, пытаясь извиваться.       — Забудься со мной, — ласково шептал Кейд, пока его палец продолжал свое движение. Он надавил сильнее, сместив защитную кожицу, обнажив чувствительное тело клитора.       Прямой контакт был таким резким, что она ахнула. Это было слишком больно, остро и невыносимо. Но из-за перегрузки нервных окончаний, начало теряться четкое понимание, где заканчивается боль и где начинается жар.       Она зажмурилась, приподнялась, уткнулась носом в его шею.        «Да как тут вообще можно забыться?»       Разрываемое на части сознание вновь схватилось за соломинку. Кейд. Она вообразила его руки, тело. Это Кейд. Он где-то там. И если бы это был он… если бы это был он, она бы, наверное, смогла это принять.       «А может быть даже … »       Мысль обрывалась, уступая место страху, но иллюзия держалась.       «Это он. Это Кейд»,.       «Он так зол на меня.»,       «Он так хочет меня»,.       «Кейд. Кейд. Кейд»,.       Дыхание стало частым и поверхностным. Низ живота напрягся, собрался в тугой, горячий клубок.       Он вновь начал двигаться. Каждое движение вперед заставляло головку скользить по ее внутренним стенкам, вызывая новый виток жгучей боли. Но палец на клиторе не останавливался. Он менял давление, скорость, иногда откровенно болезненно проходясь по чувствительной верхней точке, а затем смещаясь чуть ниже, к уздечке, где малые половые губы сходились у основания. Это дезориентировало. Постыдная влага начала выделяться, смазывая его движения, превращая боль в нечто более скользкое и двойственное.       Почувствовал это, он углубил проникновение, продвинувшись настолько, что уперся в нечто внутри, а затем вытащил себя почти полностью и снова вошел. Из горла Энн вырвался стон, а слезы потекли рекой.       — Согласишься, — его язык провел по мочке, — что это не так больно, если не сопротивляться?       Она качала головой, отрицая, но ее таз слегка приподнялся навстречу следующему толчку, не то чтобы от желания, скорее мышечного спазма и попытки адаптироваться к давлению.       Кейд ускорил ритм и теперь, каждый раз, когда его член достигал самой глубокой точки, он одновременно с силой тер чувствительный узелок. Боль и стимуляция сливались в один огненный вихрь. Она больше не могла отделить одно от другого и сознание поплыло. Фантазия и реальность спутались. Иллюзия окрепла.       Кейд.       Кейд делает с ней это. И она принимает его.       Мысленно Энн начала повторять имя, накручивая его на изношенную ось сознания. Дыхание стало частым и поверхностным, вырываясь короткими, свистящими рывками. Низ живота напрягся, собравшись в тугой, горячий клубок неумолимого давления, которое нарастало снизу, где боль от его движений странным образом переплавлялась во что-то пугающе знакомое.       Сначала это было едва уловимое подрагивание где-то глубоко внутри, похожее на предвестник судороги. Затем — горячая, стыдная волна тепла, растекающаяся по низу живота, вопреки всем мысленным приказам остановиться. Она пыталась отступить, отпрянуть, но было поздно. Тело, доведенное до крайней точки противоречивых сигналов начало отзываться.        И без того хрупкая иллюзия затрещала по швам. Образ в голове поплыл, но физиология, им же разбуженная, набирала обороты.       Сознание заметалось между омерзением и физическим требованием, которое уже не спрашивало разрешения. Когда волна наконец накатила, свет на миг погас. Тело выгнулось в судорожной, немой дуге, а внутренние мышцы сжались в серии спазмов вокруг пульсирующей внутри головки       В этот миг, когда иллюзия и реальность сплавились воедино, из ее пересохшего горла, вместе с воздухом, вырвался надтреснутый, полный ложного признания стон:       — Ты…       Я?        Кейда захлестнули чувства, всего на секунду, ведь потом сознание догнало смысл. Экстаз умер, не успев родиться. Монстр Кейд снова был изгнан, ведь пока его тело сливалось с ее, душа ласточки целовала и обнимала другого. Он, выстроивший эту вселенную для нее вновь оказался лишним.       А ведь был уверен, что знает все.       И все же не заметил, как ласточка впустила его не только между своих ножек, но и в голову.       Злость сработала как детонатор и он мгновенно оказался на грани. С хриплым, сдавленным звуком, он вогнал себя в до предела, и последние отзвуки наслаждения тут же испарились, сменившись болью в теле Энн.       «Нет. Нет. Нет-нет-нет».       «Как же чертовски больно».       «Нужно остановить его».       Лихорадочные мысли пронзили ментальный туман, пытаясь найти любое средство управления этим чудовищем.       «В прошлый раз он кончил, когда я сыграла в его игру. Сказала то, что он хотел услышать».       «Признать еще раз? Сказать… что я скучала? Что хочу его?»       Мысль тут же разбилась о стену внутреннего омерзения.       «Не сработает. Он не глуп. Это будет фальшивка, и он это почувствует. Увидит обман и станет только злее».       Вариантов не было. Совсем. Энн была раздавлена не только физически, но и ментально.       «Что делать? Кричать? Бить? Умолять?»        Все это уже было. Ничего не работало. Агония нарастала, сжатие в глубине становилось невыносимым и диктовало свои правила.       «Как заставить его потерять контроль?»        «Поцелуй… он чуть не взвыл».       Прежде чем сознание полностью отключилось, ведомое отчаянием тело двинулось и рука потянулась к его затылку. Пальцы вцепились грубую тканью, губы прижались к щели его рта.       Кейда накрыл такой шквал чувств, что он чуть было не лопнул. Жаль, что чуть. Ласточка, наверняка, оценила бы зрелище: игриво хихикая, перебирала бы хрупкими пальцами его теплые внутренности, радуясь, что монстр наконец сгинул.        На миг все движение прекратилось — и яростный ритм его бедер, и давящие круги пальца. В нем произошло мгновенное, тотальное короткое замыкание. Она не просто позволила — она проявила инициативу. В его извращенной логике это пересекло последнюю черту. Мир сузился до трех точек: боль в глазу, жар ее тела под ним и жгучее прикосновения на лице.       Он кончал, закатив глаза в оглушающем экстазе. Он обладал ею.       Да-да, полностью, но при этом чувствовал себя обокраденным до последней капли. Не догадываясь, что вор — его же собственное отражение в кривом зеркале ее страха и надежды.       Финально дрогнув бедрами, он замер и Энн почувствовала, как его семя вытекает наружу. Спустя минуту, он нехотя выскользнул из нее. Ладонь легла ей на живот и пальцы впились в кожу чуть сильнее, чем нужно. После чего его шершавые губы вновь коснулись раковины ее уха.              — Никогда...— его голос сорвался, превратившись в сиплый, полный боли шепот, — никогда больше не смей представлять этого ублюдка, когда я внутри тебя. Это сладкое местечко только мое.       Спустя полчаса он ушел, оставив после себя запах крови, пота и выделений. Энн лежала на боку, подтянув колени к подбородку, и смотрела в стену. Дрожь постепенно утихала. Самое страшное было не в его насилии, а в том, что она была готова продаться и предать, ради глотка информации и секунды забвения.       Она поцеловала тюремщика, вообразила его спасителем. И теперь ненавидела себя за это сильнее, чем презирала монстра.