Тень Ласточки

      Темнота подвала стала привычной. Абсурдно комфортной. Казалось, в ней можно было раствориться, перестать быть телом, стать мутным пятном во мраке. И иногда Энн ловила себя на том, что почти хочет этого; закутаться в тьму, как в одеяло, и позволить ей стереть границы между «я» и «ничто».       Ночью, после его визита, она бессильно лежала на кровати в позе эмбриона, подтянув колени к груди, будто пытаясь вернуться в самое безопасное место, какое только знало ее тело.        Обогреватели не спасали. Холод проникал сквозь одеяло, в плоть и оседал в костях. Иногда по телу пробегала неконтролируемая судорога, заставлявшая ее выгибаться в едва слышном стоне.       Синяки расползались по коже лилово-багровыми узорами, а старые пятна уже пожелтели.       Энн горько усмехнулась: он никогда не бил, и все же вся она стала живым дневником их «счастливой» совместной жизни.       Изредка Энн утыкалась лицом в подушку, чтобы приглушить крик, давивший изнутри на голосовые связки. Губы растягивались в немом оскале, челюсть сводило до боли. Но звук почти не выходил наружу. Только хриплый, сдавленный выдох, похожий на шипение проколотого воздушного шарика.       Зачем вопить на всю округу? Все равно никто не услышит.        Ее страдание было приватным. Крик терял смысл, становясь лишь бесполезной тратой драгоценных калорий. А потому она душила его в подушке, пока в глазах не начинало темнеть от напряжения.       Разве я хотя бы раз хотел намеренно причинить тебе боль?       Фраза всплыла внезапно, так ясно, что Энн на секунду перестала дышать, будто он стоял где-то рядом, за спиной, и говорил это вслух — спокойно, почти укоризненно.       — Заткнись, — прошептала она в темноту, зажмурив глаза. — Просто заткнись.       Он не хотел, конечно. Он никогда «не хотел». Боль случалась сама. По недоразумению. А она, глупая, почему-то каждый раз винила в ней его. Энн скривилась, ведь от этой логики хотелось блевать.       Иногда Энн настолько впадала в ступор, что забывала дышать. Сознание, уставшее от боли и страха, диссоциировалось, разум зависал в пустоте. Грудная клетка замирала, легкие переставали работать, будто тело, измученное ее волей к сопротивлению, наконец решило саботировать ее упрямство. В эти моменты казалось, что каждая клеточка ее организма, истерично рыдая, умоляла ее сдаться. Прекратить бороться. Умереть.       Энн делала вздох только тогда, когда перед глазами начинали плыть пятна, а в ушах появлялся звон. Физиология брала свое, пересиливая даже глубочайший ступор. Темнота сгущалась по краям зрения, превращаясь в мерцающие, пляшущие черные точки. Звон из тихого превращался в пронзительный вой, заполнявший череп. Инстинкт самосохранения, который она пыталась обмануть, срабатывал в последний момент. Грудная клетка с хриплым звуком расширялась, и ледяной воздух обжигал легкие. С первым же глотком в тело возвращалась боль, а в разум страх.       Мысль о смерти была манящей ровно до тех пор, пока она не вспоминала, кто будет распоряжаться ее телом. И тогда надежда превращалась в новый, изощренный кошмар.       Воображение рисовало картины в духе самых мерзких фильмов ужасов. Энн предполагала, что он может распотрошить ее, как свинью, извлечь все внутренности. Она видела его руки в резиновых перчатках, блеск хирургических инструментов, которых у него, несомненно, был полный набор. Монстр наверняка изучил бы каждую ее вену, а потом разложил внутренние органы на столе.       А затем? Вероятнее всего он превратил ее в жалкое подобие чучела, которые охотники вешают на стены в качестве трофея. Это казалось вполне в его духе. Снять с нее кожу, набить соломой или синтетическим волокном, вставить стеклянные глаза, которые не смогут отвести взгляд и повесить в своей комнате, чтобы любоваться.       Моя ласточка.       А может быть, он просто забальзамирует ее, чтобы не позволить телу разлагаться так быстро, и будет продолжать насиловать? Мысль была самой оскверняющей. Представить свое бездыханное тело, лишенное воли даже на рефлекторное вздрагивание. Хотя насилием это уже не назовешь, скорее надругательством, ведь сопротивления-то нет. Именно в этом и заключалась бы для него победа. Абсолютная покорность, недостижимая при жизни. Монстр, наверно, даже будет в каком-то смысле рад, что его «пташка» стала наконец послушной. Он бы говорил с ней, укладывал волосы, жаловался на свои дела. И в извращенной логике называл все это счастливой семейной жизнью.       Нет. Черта с два она позволит ему превратить себя в секс-игрушку или настенное чучело! Выживет назло и превратит его больную любовь в свое оружие.       Но сопротивляться в голове было легче, чем делать это физически. Энн могла строить планы, ненавидеть, надеяться, сомневаться — и он не мог этого остановить. Но вот тело уже почти сдалось. Она лежала, замечая как с каждым днем тише становился шум собственной крови в ушах. Тело скукоживалось, отступало.       А потому Энн быстро пришла к выводу, что если хочет выбраться, придется поработать мозгами и использовать хитрость. Мозг лихорадочно заработал, выискивая лазейку. И вдруг:       «Он прав. Он прав, черт бы его побрал».       Мысль пробилась сквозь барьеры отчаяния и ненависти...       Энн внезапно вспомнила, как симулировала подворот ноги и с глухим стуком приземлилась на пол. Монстр тотчас оказался рядом, но даже не прикоснулся, словно действительно боялся причинить боль.       «Ну до чего комично!» — подумала и сжала кулаки под одеялом. Прежде он никогда не задумывался о том, что ей может быть больно, а тут вдруг испугался. —«Ублюдок».       Тогда она подумала о внезапной странной вспышке человечности и, если быть совсем откровенной, даже почувствовала неловкую благодарность. Естественно, Энн понимала, что это была не благородность, а паника. В его глазах читался ужас от мысли, что с его вещью что-то случилось.       Любовь. Да, возможно. Но любовь, какую испытывают к редкой, строптивой бабочке, которую прикалывают булавкой к бархату, чтобы любоваться.       А она ведь правда пыталась говорить с ним. О морали, о законе, о простом человеческом сострадании. Он всегда слушал внимательно, а затем объяснял ей, почему ее логика ошибочна, а его — совершенна. Ни один из ее аргументов в пользу того, чтобы он отпустил ее, ни разу не сработал.       Потому что ты должна знать правду — только я всегда честен с тобой       — Ах да, — мысленно усмехнулась Энн, сжимая кулаки. — Его любимая часть. Он всегда честен. Даже тогда, когда называет насилие спасением. И самое противное во всем этом — что он действительно верит в эту чушь.       Физическая борьба также не имела смысла. Сколько бы она ни колотила его прежде, монстр лишь вздрагивал, цыкал и по его лицу скользило нечто вроде разочарования.       Слабый толчок, ласточка.       «Гори в аду!»       Кулаками нанести вред этой горилле не представлялось возможным, а другого оружия у нее не было. За исключением зубной щетки, которой она уже однажды воспользовалась.       А что если в следующий раз, когда ему приспичит ублажить ее языком, взмолиться, чтобы он не останавливался, а затем сжать ноги так сильно, чтобы мерзкий червь задохнулся?       «Впрочем, неплохая идея...»       «Тупица!»       Как только он прочухает что к чему, выкинет что-нибудь новое и вновь обвинит ее в провоцировании. Энн съежилась, когда сознание нарисовало картину того, как она могла бы осуществлять этот план.       Влажность между ног, скольжение, причмокивание. Разливающийся по телу жар стыда и отвращение, а потом треклятая судорога, которую вновь не получится сдержать.       «Перестань думать об этом!»       Она прислонилась лбом к стене, зажала ледяные ладони между коленей и возвратилась к вопросу — что она еще может предпринять?       Бежать? Уже пыталась и тоже тщетно. Дверь, замок, лес, его преследование — все было продумано. Он перекрыл все внешние пути.       Энн лихорадочно перебирала в памяти привычки и слабости похитителя. Искала лазейку — малейший шанс обратить против него его собственные правила.       Тупик. Казалось, стены сомкнулись. Не оставалось ни одной лазейки, ни крупицы надежды. Но вдруг, в мгновение, когда звенящая тишина давила на барабанные перепонки, а желудок сводило от голода, в голову пришло озарение.       «Если я не могу навредить ему… я же могу навредить себе?»       Не просто поцарапаться, а настоящий, существенный вред. Довести тело до состояния, когда оно начнет умирать у него на глазах.       «Он любит. Так ведь?»       Сейчас было бы кстати, если бы оказалось правдой. Ибо что делает коллекционер, когда его редчайший экспонат начинает рассыпаться в прах или гнить? Он не может это остановить сам и бежит за помощью к профессионалу.       «Он вынужден будет обратиться извне. С тем, с чем не справится сам».        Логическая цепь сомкнулась. Играть со своей жизнью, сделав ее разменной монетой? Но разве ее жизнь сейчас не разменная монета в его больной игре? Да и было ли у нее что-то еще, что можно поставить на кон?       Она стала перебирать методы. Острые предметы он убрал. Даже пластиковую вилку. Все, что могло нанести физическую травму, было вне досягаемости. Душить себя? Слишком быстро. Неизвестно, через сколько этот ублюдок явится с визитом. Он мог найти ее слишком поздно или, что хуже, вовремя и откачать. Нужно что-то, контролируемое ею, но неостановимое им. Процесс, результат которого он не сможет игнорировать или вылечить своими сомнительными навыками.       Голод.       Имитация принятия пищи с последующим избавлением от нее. Чтобы он видел пустеющую тумбу с продуктами и не паниковал раньше времени. Чтобы его уверенность в своем контроле оставалась незыблемой, пока внутри нее тихо и необратимо гаснет жизнь. Она будет умирать у него под носом, а он будет думать, что все идет по плану.       Энн представила его лицо, когда поймет. Беспомощность. Та самая паника, что она увидела, но умноженную в тысячу раз. Осознание, что его собственность уничтожает сама себя, и он ничего не может с этим поделать. Монстр будет вынужден что-то делать. Но что? Ввести питание через зонд? Для этого нужен врач, оборудование. Отвезти в больницу? Риск разоблачения будет колоссальным. Но он не сможет смотреть, как она умирает. Не сможет. Ведь любит.       После часа раздумий Энн встала. Движение далось с трудом. Голова закружилась, в глазах потемнело. Она оперлась о холодную стену, дыша ртом, пока мир не вернулся на место. Потом подошла к тумбочке, где хранился неприкосновенный запас: несколько булок в полиэтилене, пачка сухарей, вода. Достав булки, она раскрошила их в унитаз и смыла. Раз, другой, она нажимала на рычаг снова и снова пока, хлеб не растворился, не оставив следов.       Сердце бешено колотилось. Казалось, что дверь вот-вот распахнется, что он все видел. Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Ничего не произошло. Он не пришел и ни о чем не знал.       К вечеру слабость в теле усилилась, дополнившись головокружением и мутью перед глазами. Не получив ожидаемых калорий, тело начинало сигнализировать. Мышцы теряли тонус, стали ватными, непослушными. Встать с постели для посещения туалета стало настоящим испытанием и даже мысль о том, чтобы поднять бутылкой с водой, казалась теперь титаническим усилием.       План был прост: дойти до той черты, за которой организм начнет отказывать: до потери сознания, до необратимых изменений. До состояния, когда простым «поешь, пожалуйста» уже не обойтись.       Она снова легла, завернулась в одеяло. Теперь мысли были заняты не только страхом, но и расчетом. Когда он придет в следующий раз? Завтра? Через день? Нужно быть готовой и суметь этого ничего не показать.       Она знала о голоде не понаслышке. Были времена, еще в «нормальной» жизни, она вставала на весы и ненавидела цифры. Когда отражение в зеркале казалось занимавшим слишком много места. Тогда голод приносил удовольствие. Она могла прекратить его в любой момент, протянув руку к яблоку или куску хлеба.       «Иронично», — подумала она, с трудом глотая слюну, от которой щипало пересохшее горло        Тогда ей хотелось быть меньше, легче, почти невесомой. А теперь… теперь Энн бы отдала что угодно, чтобы весить на два десятка килограммов больше. Чтобы быть крупной, сильной, неукротимой самкой кабана, с которой не так-то просто справиться. Чтобы он, проходя по коридору, скользнул взглядом и не остановился. Чтобы его больное внимание обошло ее стороной.       Но история не знает сослагательного наклонения. Она была такой, какая была. Хрупкой и слабой. Идеальной мишенью.       «Я справлюсь», — твердила себе, чувствуя, как при повороте головы мир на секунду уплывает в сторону, оставляя в ушах высокий звенящий звук. — «Я же голодала и раньше. Три дня на воде. Пять. Справлюсь.»       Учитывая нынешнюю вымотанность организма, та голодовка теперь казалась тренировкой.       «А вдруг он догадается?»       Что ж, вполне возможно, ведь монстр предельно наблюдателен. Он всегда замечал малейшую смену интонации, тень мысли на ее лице. Что если он увидит, что синяки под глазами стали глубже, а кожа — прозрачнее? Что если он потрогает ее запястье и почувствует, как легко теперь обхватывает его своими пальцами? Она поморщилась, вспомнив, как он угрожал, что накормит ее глотку, если она не будет есть.        От появляющихся в воображении картин Энн начинало тошнить. Она зажмуривалась, пытаясь вытеснить кошмарные образы, но те лишь расползались шире, заполняя сознание.       Что ж, тем важнее теперь умирать тихо и незаметно, чтобы чудовище ничего не заподозрило.       Она закусила губу, сдавила зубы слишком сильно, так, что из образовавшейся ранки потекла струйка крови.       «Но что, если он не придет вовремя?        Раньше она молилась, чтобы дверь не открывалась. Теперь же ее план целиком зависел от регулярности его появления.       Но если он бросит ее одну на неведомый срок? Он же делал это раньше. Почему не может сделать это снова? Она наверняка разозлила его, когда попыталась выколоть глаз. А значит наказать ее, вновь заставляя сходить с ума от неопределенности и ощущения, что ее похоронили заживо.       «Нет».       «Нет, нет».       Она заставила себя дышать глубже, хотя легкие, казалось, не раскрывались. Он видел ее состояние в прошлый раз. Понял, что едва не довел до нервного срыва, а значит обязательно придет вовремя.       — Любит же? — прошептала она в темноту, и в уголках ее губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Значит, придет.       Оставшуюся часть дня она пыталась думать только о плане и последовательности действий, но мысли все время сбивались, потому что в голове всплывали одни и те же слова по кругу       Ты была сломана.       — Отвали.       Я честен с тобой.       — Да пошёл ты.       Разве я хотел причинить тебе боль?       — Каждый раз, когда не останавливался.       Моя развратная похотливая пташка.       — Не смей, — в пустоту ответила она. — Не смей так меня называть       Мир жесток, Энн, а я лишь спасаю тебя от него. Всё, что я делаю – для твоего же блага.       В тот миг стало страшно: голос в голове звучал жутко реалистично. Неужели она и правда сходит с ума и начинает верить каждому его слову?       

***

      Кейд определенно сошел с ума. По крайней мере, другого объяснения его поведению не было, да никто особенно и не пытался его искать. Любой, кто видел его сегодня утром, мог бы без тени сомнений поставить диагноз — крыша не просто поехала, она укатилась за горизонт, оставив после себя только склон безумия. Он сам бы так решил, наблюдай за кем-то другим со стороны.       Вломиться в столовую еще до официального начала завтрака — перебор. Сделать это с выражением самой целомудренности, — перебор в квадрате.        Дверь распахнулась с таким треском, что кухарка чуть было не уронила противень со свежей выпечкой.       — Ты чего, Рид? — она обернулась, широко раскрыв глаза. — Не положено!       Кейд не ответил. Его взгляд скользнул по полкам, по столешницам, выхватывая нужный объект. Там. Прямо на решетке для охлаждения. Светлое тесто, румяная корочка, просвечивающий сквозь нее янтарь персикового джема.       Он шагнул к нему, отстранив Аманду движением плеча. Ее возглас прозвучал где-то сбоку.       — Кейд! Ты не можешь взять его весь! — запротестовала кухарка, но его пальцы уже обхватили теплый край противня и потянули его к себе. — Положи на место!       — Я очень голоден, Аманда. Извини, но мне это нужно.       Он развернулся и пошел к выходу, держа противень перед собой, как трофей. Аманда метнулась за ним, хватая за рукав.       — А ну вернись! Слышишь?       Кейд остановился, медленно повернул голову.       — Да не нужно добавки, — произнес он тем же монотонным тоном. — Мне этого хватит.       Он выдернул руку из ее пальцев и вышел в коридор, оставив ее одну посреди кухни, с открытым ртом.       Ты понимаешь, что это безумие?       Конечно, он понимал абсурдность происходящего, но разве не позволено чуть-чуть безумия ради столь важного дня?       Да и безумие — это, скорее, уровень абстракции. Кто-то рисует цифры на стенах, а кто-то запоминает, сколько вдохов сделал любимый человек за минуту. Кейд принадлежал ко вторым. Он просто был систематичным. Страшно организованным в своей любви.       Проснувшись утром, он сразу же почувствовал себя так, будто забыл что-то невероятно важное. Пазл встал на место, стоило взглянуть на дату на экране телефона. Три года. Их маленькая годовщина с ласточкой. Ровно 1095 дней назад произошла точка невозврата. Событие, которое привело Энн в подвал, а его вознесло на вершину нового понимания. В тот день он признался самому себе. Просто констатировал факт, наблюдая, как она спорит с учителем из-за оценки. Ее щеки горели, пальцы сжимали край тетради, а в его голове прозвучал идеально ясный вердикт:       Люблю.       Разве это не повод отпраздновать? Он считал, что да. Более чем.       Благо виски у него уже был. Хороший, односолодовый. Он прихватил его пару месяцев назад, не планируя, просто увидев возможность. Какой-то десятиклассник, нажравшийся в хлам, сидел на скамейке у стадиона и чуть не ронял почти полную бутылку «Lagavulin». Дорогая штука. Видимо, стащил у родителей, когда ездил на выходные.        Кейд остановился, сделал вид, что завязывает шнурок. Парень что-то бормотал, глаза закатывались. Через минуту его вырвало в кусты, и он потерял интерес к бутылке, просто отставив ее в сторону. Кейд подождал, пока тот свалится в беспамятство, подошел и присвоил бутылку себе. Глупо было не взять.        «Пригодится» — подумал он тогда.       И ведь правда — пригодилось.       Кейд вообще всегда знал, что станет для нее идеальным парнем, а впоследствии — мужем. И точно не будет одним безмозглых типов, что забывают про годовщины и праздники. Нет, он не такой – внимательный, надёжный, идеальный будущий муж для своей ласточки.       По пути из столовой Кейд спиной ощущал удивлённые взгляды окружающих. Что ж, плевать – сегодня любые правила теряли для него смысл.       Он вдруг представил, как может пройти их вечер. Пирог. Виски. Тихий тост в полумраке подвала. А потом… Ну, праздник есть праздник. Было бы логично завершить его соитием. Кейд мысленно прикинул, как бы это могло быть. Как он мог бы придвинуться ближе, почувствовать тепло ее кожи через ткань, заглушить ее игривый протест своим весом.       Внутренний голос ехидно вставил:       «Не выйдет. У нее, как у примерной сварливой жены, обязательно будет болеть голова. Или спина. Или еще что-нибудь».        Он ухмыльнулся, предвкушая её очередную отговорку. Ничего, если у ласточки заболит голова – он найдёт способ её «вылечить». Праздник всё равно состоится.       Мужчина терпит капризы только той девушки, которую любит. К тому же, так или иначе, Кейд верил, что рано или поздно они найдут компромисс в плане секса. У нее просто не будет другого выбора, как принять правила игры и стать такой же зависимой, как он. А он и правда был зависим грешными мыслями о развлечениях с Энн.        Настолько, что ему хотелось подсчитать каждое нервное окончание в ее коже, чтобы убедиться, что ему всего хватит. Мысль о том, что какая-то часть ласточки могла бы остаться неисследованной, вызывала тихую, но яростную панику.       Иногда он даже всерьез размышлял: хорошо бы меня клонировали. Или, что еще практичнее, разделили на три равные части.        Важно было, чтобы сознание оставалось единым, чтобы он чувствовал каждую свою часть одновременно. Одна часть могла бы занимать ее рот, а две другие работать ниже. Или наблюдать со стороны, фиксируя каждую реакцию.       Мысль казалась логичной. Он даже подумывал податься в ученые, чтобы совершить прорыв в нейрофизиологии или клонировании. Найти способ. Реализовать проект. Синхронно проникнуть во все ее отверстия, а затем героически умереть от переизбытка наслаждения.       Вполне достойная смерть, по его мнению. Куда лучше, чем от старости или по глупой случайности. Такая же логичная, как завершение формулы, где все переменные наконец сошлись.

***

      Спустя пару часов Кейд сидел в столовой у окна и смотрел в тарелку с овсянкой. Даже разглядывая жижу перед собой, он чувствовал спиной, как Аманда взглядом сверлила его затылок.       Он поднял ложку, наблюдая, как каша тянется за ней тягучими нитями. Ел он без аппетита и даже голода не чувствовал, но прийти было необходимо. Пусть кухарка думает, что у него просто приступ обжорства.       Именно в этот момент, когда он сосредоточился на том, чтобы раздавить комок нерастворенного сахара на дне тарелки, на стол упала тень.       — Привет, — раздался тихий, неуверенный голос. — Можно?       Кейд медленно поднял взгляд. С подносом в руках, на котором одиноко болталась такая же порция каши и кусок резинового сыра, перед ним стоял Маркус, и смотрел на него с такой надеждой, что едва сдержался, чтобы не закатить здоровый глаз.       Кейд задумался, хотя не следовало. Он видел, как по лицу Маркуса проползла тень, мальчишка уже готов был отступить, пробормотав извинения. И почему-то именно его готовность сбежать из-за привычки к отказу заставила Кейда кивнуть.       — Садись. Это же твой стол.       Маркус быстро опустился на стул напротив, боясь, что разрешение отменят. И ничего больше не сказав, уткнулся в свою тарелку.       Кейд же вернулся к изучению своей каши, но теперь уже не видел каши. Внимание разделилось. Часть его по-прежнему ощущала на себе тяжелый взгляд Аманды, другая же уже сканировала зал: несколько старшеклассников за соседним столом переглянулись, один что-то шепнул другому на ухо. Вон Тара и Билли, а Джейк не явился.       Забавно.       Третья часть Кейда была занята Маркусом. Мальчишка ел быстро, торопливо, держа дрожащими пальцами кусок хлеба. Кейд поймал себя на мысли, что изучает его, как когда-то изучал Энн. Но только без того жгучего, всепоглощающего интереса, а скорее с непониманием его и своих эмоций.       Зачем он здесь?       Что ему нужно?       И главный вопрос, который висел в воздухе, — Зачем я это позволяю?       У Кейда не было ответа. Это было похоже на сбой в программе. Маркус был слабым звеном, лишней переменной в его и без того перегруженной системе. Но почему-то мысль о том, чтобы резко встать и уйти, или приказать ему убраться, казалась… неверной. Непродуктивной. Как будто, защитив его раз, взял на себя какую-то странную, не прописанную ни в каких правилах обязанность.       Кейд не считал себя добрым. Он считал себя логичным. А логики в этом не было. Только раздражающее побуждение — следить, чтобы на этого щенка больше не нападали.       Возможно Маркус просто был воплощением той самой «слабости», которую Кейд когда-то возненавидел в окружающем мире: всеобщего, трусливого безразличия. Толпа всегда набрасывалась на того, кто уже лежал, потому что это было безопасно и не грозило нарушить убогий, гнилой порядок вещей. Наблюдая за этим, Кейд испытывал ненависть к системе, которая позволяла такую неэффективную, беспорядочную жестокость. Защитив Маркуса, он вносил поправку в неверный алгоритм. Восстанавливал иной, свой порядок, где право сильного заключалось не в тупой травле слабого, а в контроле над процессом.       А может быть все было еще и проще, и это был просто способ доказать себе, что он не окончательно превратился в монстра. Ласточка столько раз называла его чудовищем, что Кейд уже сам иногда начинал сомневаться в том, кто он такой.       Похоже залезать в мозги друг друга, дабы изменить образ мышления было своего рода фишкой их взаимоотношений.       Нет, это точно не доброта, а значит поступок в библиотеке был спонтанным всплеском раздражения на несправедливую агрессию толпы к слабому. Порядок должен был быть. И если его нарушали другие, он должен быть его восстановить.       Маркус же чувствовал себя неловко и хмуро смотрел куда-то поверх голов окружающих. Проследив за его взглядом, Кейд заметил, на кого тот то и дело поглядывает.       Чуть поодаль, через два стола, сидела невысокая пухленькая девочка с пепельными косами. Она как раз весело смеялась над шуткой подружки, разрезая оладушек на своем подносе. Маркус смотрел на нее так, будто она светилась. Стоило ей поймать его взгляд, как мальчишка мигом уткнулся носом в тарелку, смущенно заливаясь краской.        Кейд еле заметно усмехнулся. Бедный щенок всерьёз думал, что достаточно просто смотреть на девушку издалека. Жалкая тактика.       — Нравится?       Маркус напрягся, непонимающе косясь на него:       — Ч-что?       — Девчонка эта, — кивнул Кейд небрежно в сторону, где сидела девчушка. — Нравится тебе?       Маркус залился пунцовой краской, едва не поперхнувшись кашей.       — Я… нет… То есть… — забормотал он, дико вращая глазами.       — Брось, я же вижу, как ты на неё смотришь, — хмыкнул Кейд спокойно. — Она ничего. Глуповата немного на вид, но улыбка милая.       По его внутренней системе оценивания девчуля до Энн, конечно не дотягивала. Как минимум ласточка не была такой общительной, не смеялась на всю округу, нарочито привлекая к себе внимание всех вокруг.       Кейд был уверен: при любом другом раскладе у него не было бы ни малейшего шанса приблизиться к Энн. Ей вообще повезло, что он оказался достаточно внимательным, чтобы увидеть её, и достаточно настойчивым, чтобы не отпустить, когда та попыталась ускользнуть в чужие руки.       — Только ей не говори, — вдруг в панике выдохнул Маркус, заметив, что Кейд задумался и давит лыбу.       Кейд тихо рассмеялся, впервые за всё утро. Испуг Маркуса был слишком уж комичен.       — Зачем мне ей что-то говорить? — Он подался вперед, понижая голос: — Так нравится или нет?       Маркус мял в руках половинку хлеба, и наконец, едва слышно, выдавил:       — Нравится…       Кейд удовлетворенно кивнул. Парень явно совсем не имел опыта с девушками. Как будто Кейд имел.... Он окинул девчонку оценивающим взглядом: кажется, она неплохая, поет в хоре и, вроде бы он видел ее в кружке юного техника… Таких в «Оазисе» ценят — пай-девочки, гордость приюта. Сомнительно, чтобы она снизошла до неуклюжего тихони с дрожащими руками. Но именно это и делало ситуацию интересной для наблюдения. Слабая попытка хилого самца привлечь внимание сильной самки. Наблюдать за этим было бы интересно — чистый природный эксперимент       — А ты ей? — спросил Кейд, вылавливая ложкой последнее овсяное недоразумение со дна миски.       — Она… она меня не замечает, — грустно признался Маркус. — Точно нет.       — Девчонки порой и сами не знают, чего хотят. Поверь.       Маркус недоверчиво посмотрел на него:       — Серьёзно?       — Ага. Сегодня говорят одно, завтра другое. Важнее разобраться, чего ты сам хочешь. И действовать, не ожидая, что она сама догадается, — он вздохнул, подперев висок указательным пальцем. — Они не догадываются. Им нужно показать, объяснить. Сделать так, чтобы другого выбора просто не осталось.       Он резко замолчал, осознав, что сказал лишнее. Но откатываться было уже поздно.       Маркус опустил глаза.       Чего он хочет…       Он бы хотел просто, чтобы над ним перестали издеваться. Чтобы Нико и остальные отстали. И — да, чтобы эта девочка хотя бы раз посмотрела на него не как на пустое место. Все желания казались несбыточными.       Кейд какое-то время изучал профиль Маркуса. В опущенных глазах мальчишки сквозила тоска. Жалкое зрелище. Хотя сам Маркус был не то чтобы уродлив или туп — просто слабый и скромный, как и он сам когда-то.       — А у тебя девушка есть? — внезапно спросил Маркус, пересилив себя. Ему отчего-то было важно узнать, откуда у Кейда такая уверенность в словах. Может, и у него кто-то есть? Кто-то, кому он нравится?       Кейд не ожидал такого вопроса. Он помедлил, криво усмехнувшись:       — В каком-то смысле.       Маркус растерянно нахмурился:       — Это как? Она не из интерната?       Кейд отвернул взгляд, чувствуя странную волну раздражения. Девушка… так ли применима к Энн эта формулировка? Конечно, она девушка… Но назвать её своей? Ласточка скорее бы удавилась, чем согласилась с такой характеристикой. А сам Кейд предпочел бы наречь Энн суженой, судьбой или предназначением.       — Она была тут раньше, — глухо бросил он, не желая развивать тему. — Долгая история.       Маркус кивнул, решив, что лезть не стоит. Кейд отвел взгляд, вновь надев маску полнейшего равнодушия ко всему вокруг.       — Хочешь совет? — внезапно сменил тему Кейд, дождавшись, пока Маркус перестанет его разглядывать.       — Какой? — доверчиво отозвался тот.       — Не давай топтать себя. Хватит молчать. Понял?       Маркус неуверенно пожал плечами:       — Почти все тут больше меня минимум в полтора раза… Я окажусь в больничном крыле, потому что…       — Тогда найди способ уравнять шансы, — перебил его Кейд, громко двигая стул и поднимаясь из-за стола. Он взял свой поднос с недоеденной кашей, скомкал салфетку. — Подумай головой. Чем слабее тело, тем хитрее должна быть голова.       Маркус запрокинул голову, глядя на стоящего напротив Кейда. Бейся или хитри. В сущности, всё это было очевидно, но услышать такой призыв от самого замкнутого парня в школе — человека, которого, казалось, вообще не волнуют другие, — было неожиданно ценно.       — Спасибо… — пробормотал Маркус. — И извини, если…       Он осекся на полуслове.       — Не извиняйся.       Маркус мотнул головой:       — Понял.       Кейд хлопнул его по плечу, и парнишка вздрогнул. Что ж, посмотрим, может из этого хлюпика и выйдет толк.

***

      Занятия кончились, но до вечера тянулась целая пропасть времени. Кейд вернулся в комнату слишком рано, когда день еще не склонился к вечеру. Свет из окна был дневным, почти честным, и от этого всё вокруг казалось особенно убогим: облупившаяся стена, скрипучий матрас, тумбочка с пятном от давно пролитого чая.       Он сел, потом лег, потом снова сел — тело не находило себе места. Мысли тоже. Они ходили по кругу, цепляясь за одно и то же: вечер. Пальцы сами начали выстукивать по краю тумбы ритм, в котором не было музыки, только нетерпение: скоро-скоро-скоро.       Время двигалось странно. Сначала оно тянулось, растекалось, будто издевалось. Потом вдруг начало сжиматься. Свет за окном медленно менялся: белнсый — на желтый, желтый — на пыльно-оранжевый. Где-то в здании хлопали двери, кто-то смеялся, кто-то ругался, но все эти звуки проходили мимо, не задевая его.       Кейд встал, умылся холодной водой, долго смотрел на свое отражение, словно проверяя, достаточно ли он «реален» для предстоящей встречи. Потом снова сел. Потом проверил бутылку. Потом пирог.       Когда сумерки наконец легли в комнату, он понял: вот теперь. Это чувство пришло не по часам, а по внутреннему щелчку — как будто кто-то тихо сказал: можно.       Он почти не сомневался, что застанет ее бодрствующей. Ведь знал, что она почти не спала по ночам. Скорее всего, будет сидеть на матрасе, обхватив колени, и смотреть в стену — ждать.       Сегодня он войдет, поставит между ними бутылку, развернет пирог… И что-то в ее лице дрогнет. Может, даже это будет крошечная признательность — за то, что он помнил и чтил подобные даты.

***

      Второй день голодовки подходил к концу. Энн заметила мелькнувший свет фонаря, когда он стал спускаться по лестнице. В животе против воли скрутился тугой узел тревоги.        Что задумал на этот раз? — пронеслось у неё в голове.       Энн медленно вдохнула, стараясь унять дрожь в груди. За прошедшие дни — или недели? месяцы? она давно потеряла счёт — страх изматывал её всё больше. Она была голодна, измучена духотой и сыростью подвала, но показывать слабость этому чудовищу не собиралась.       Суставы ныли от сырости и долгого сна на жестком матрасе, скулы заострились, губы потрескались. Но каждый раз, услышав его шаги, Энн заставляла себя подняться и встретить его — хотя бы бросить взгляд на эти проклятые темные дыры в мешке. Пусть видит: она не сломлена.       Шаги стихли. В круге фонарного света показалась его фигура. Сколько бы она не смотрела на монстра, ее до сих пор передергивало от одного взгляда на эту жуткую маску.        Сколько же у него лиц? — горько подумала она. — Как видят его другие? Добрым и обаятельным парнем? Скромным и тихим? А может быть, наоборот, буйным и привлекающим внимание?       А самое главное, каким монстра видела она? Не сейчас, раньше, когда не замечала его навязчивое присутствие в своей жизни. Из всех их разговоров ей нетрудно было догадаться, что похититель — воспитанник Оазиса. По сути это даже догадкой трудно было назвать, ведь он и не скрывал данный факт. Иногда, даже наоборот, словно давал ей подсказки, крупицы из которых она могла сложить картину его личности.       О да, ласточка, ты абсолютно слепа. Но разве что-то изменилось?       Он всегда являлся к ней скрывшись, в мешке, в кромешной темноте, чтобы она не могла рассмотреть ни черт лица, ни даже силуэта как следует. Всегда оставался анонимным палачом. Ей оставались лишь голос да руки.       Сейчас в правой он держал фонарь, а в левой рюкзак. Энн уловила запах прежде, чем он достал содержимое. Сладковатый, почти забытый аромат… ее любимый пирог.       Черт, он даже это знает.       Он подошел ближе. Энн невольно отпрянула к стене, но тут же одернула себя. Он не должен видеть, что она пугается каждого его шага. Несмотря на протестующий шум в висках, она поднялась на ноги ему навстречу, опираясь ладонью о влажную стену позади. Так голова меньше кружилась.              — Ласточка? — раздался приглушенный голос из-под мешка. Как всегда, вкрадчивый, спокойный, даже… ликующий? Сегодня в его тоне слышались странные нотки, которых раньше она не замечала. Будто бы предвкушение.       Энн сжала кулаки. Пальцы впились в ладони. Горло сдавило, глотать стало трудно. Он, как обычно, не ждал ответа и после короткой паузы, кивнул в сторону тумбы, на которую поставил пирог.       — Как насчет ужина?       — Я не голодная.       Сердце гулко бухало где-то под ребрами. Он вынул из рюкзака бутылку виски и два пластиковых стакана. В полутьме подвала густая жидкость казалась почти черной. Энн растерялась. За всё время плена ничего подобного он ей не приносил. Обычно пища сводилась к орехам да черствым булкам. А тут — пирог, да еще и виски…       Она настороженно перевела взгляд с угощения на него. Сквозь ткань, казалось, проступала улыбка. В движениях угадывалась какая-то торжественность. Он разлил алкоголь по стаканам и один поднял в воздух, протягивая ей.       — Сегодня особый день, — произнёс он мягко. — Выпьешь со мной?       Кейд не отводил взгляда, когда дрожащими руками она все же взяла стакан и молча прислонилась к стене.       Не бунтует — уже хорошо, — думал он, в то время, как Энн надеялась, что алкоголь сильнее измотает организм, и тот быстрее сдастся.       Кейд слегка наклонил голову, наблюдая, как она неохотно делает глоток.       — Что за… особый день? — негромко поинтересовалась. Мол заболтаю его, и он не заметит, что пирог остался не тронутым.       Кейд внутренне ликовал от того, что она подала голос. Редкий подарок — обычно Энн предпочитала молчание. Либо боялась сорваться в крик, либо таким образом пыталась наказать его презрительным молчанием.       Он чуть приподнял свой стакан, будто предлагая тост, и негромко произнес:       — Сегодня ровно три года, как… — он сделал паузу, смакуя момент, который он мысленно проживал десятки раз. — …как я признался.        Энн слегка нахмурилась, явно пытаясь понять смысл сказанного.       — Три года назад я сказал себе, что люблю тебя, — продолжил он тихо. — Поклялся, что ты станешь моей.       Он улыбнулся, предвкушая вспышку негодования. Да, Энн могла молчать, но взгляд её всегда был красноречив. И сейчас он метал молнии. Презрение, злость, отвращение — целый букет чувств отразился на ее лице, стоило ему произнести это обладательское «моей». Она сделала длинный глоток, пытаясь смыть этим глотком ком в горле.       — Не смотри так, — мягко упрекнул он. — Просто факт. С той минуты я тоже принадлежу тебе.       — Почему ты просто не подошел ко мне? Почему даже не попытался поговорить?       — А что бы это изменило? — он сделал глоток. — Ты бы бросила своего ненаглядного Джейка? Да ты же, кроме него, никого не замечала.       — Замечала, — взболтнула лишнего.       Его бровь дернулась под тканью мешка. Тихая радость сменилась резким, холодным уколом в груди. Слова ласточки стали маленьким ножом, вонзившимся в сердце. Он нахмурился, и осушил свой стакан почти залпом.       — Не порть праздник, Энн.       — Но ты должен знать правду — только я всегда честна с тобой. Даже когда это унизительно для нас обоих, — повторила его слова Энн. — Если бы ко мне подошел он, если бы сказал, что я свожу его с ума. Я бы отдалась ему в тот же день.       Энн явно намерено выводила его из себя. Пыталась уколоть, причинить хоть каплю той боли, что он доставлял ей. И, нужно признаться, у нее это выходило. Вот только Кейд не был бы самим собой, если бы в очередной раз не обратил ее оружение, против нее же.        — Твоя ущербность нужна только мне и никому больше. Никто не полюбит тебя, так как я.       Она подняла дрожащую руку и со всего размаха швырнула в него содержимое стакана. Янтарные брызги виски расплылись темными пятнами по серой толстовке и мешку.       — Да как ты смеешь?! — выкрикнула она, захлебываясь каждым словом. — Ты, больной ублюдок…       Ну вот. Опять, — подумали оба.       Он рванулся вперед, и она, отшатнувшись, ударилась спиной о стену. Сердце ухнуло куда-то вниз.       Вспыхнуло и мгновенно погасло запоздалое сожаление: не стоило провоцировать…       Он застыл прямо перед ней. Тяжелое дыхание жаром обдавало ее лицо сквозь прорези мешка. Ещё миг — и между их телами не осталось бы ни дюйма. Энн вжалась в стену, но взгляда не отвела, продолжая пылать гневом.       Если суждено страдать — так с проклятиями на устах, а не покорно.       Несколько мучительных секунд они стояли так: он навис над ней, сотрясаемый бешеным дыханием, а она дрожала от всплеска адреналина, отчаянно стараясь не выдать страх. Глаза привыкли к сумраку, и она различала под мешком глубокие впадины глаз.       Хотелось вцепиться ей в горло, рухнуть на пол, разрыдаться. Завалить ласточку вопросами о том, зачем он все портит.        Он резко отступил на шаг, потом еще, и отрывисто выдохнул, будто выплюнул удушливый ком.       На пол со звоном упал смятый стакан. Пирог на тумбе жалобно покосился набок, когда он задел его локтем. В висках у Энн стучало. Она переводила дыхание, чувствуя, как нестерпимо жжет спину в том месте, где ударилась.       — Ты не представляешь, как я тебя ненавижу… — процедила она сквозь зубы. — Никогда… слышишь? Никогда ты не добьешься от меня любви. Ни через год, ни через десять. Хоть вечность меня тут держи — ничего, кроме ненависти, ты не получишь.       Каждое слово она ударяла как кнутом и удивлялась собственной смелости. Слова лились сами собой, на одном бешеном дыхании. Пусть он замучает или убьет ее, но молчать она не будет.       — Ты — чудовище. Жалкий маньяк, который прикрывается красивым словом, — Энн горько усмехнулась, не ощущая уже ни страха ни боли. Лишь отравляющую душу ярость. — Твоя «любовь» — фальшивая и трусливая. Ты даже имени своего мне не называешь, прячешься за тряпкой, как последняя тварь… И мне плевать, что там у тебя три года назад переклинило в башке.       В глазах темнело. Энн покачнулась; внезапная слабость сковала ноги. Чтобы не упасть, она скользнула спиной по стене и осела на холодный бетон, не отрывая глаз от темной фигуры перед собой.       Во рту стоял солоноватый привкус крови — кажется, она прикусила губу, выкрикивая проклятия.       Их день. Единственный день в году, который имел для него значение. Он принес пирог. Виски. Хотел тишины и ее присутствия. А она начала говорить о том ублюдке.       Острая, жгучая боль от ее слов сжала внутренности. Кейд ощутил спазм в солнечном сплетении, резкий привкус железа на языке, ледяной холод, пробежавший по позвоночнику.       Она могла называть его как угодно, говорить о своей ненависти, все это меркло в сравнении с тем, с каким воодушевлением она говорили о «добровольности» с другим.       Ему хотелось просто праздника, но ласточка не оставила иного выбора. Он схватит эту ее фантазию, эту картинку, и разорвет их, подменив собой. Заставит ее прожить каждый грязный момент фантазии, но с ним в главной роли.       Боль превращалась в топливо, в четкий алгоритм действий. Уничтожить конкурента в сознании возлюбленной. Стать единственным, кто вызывает в ней хоть что-то.       Кейд вдруг тихо рассмеялся. Звук вышел глухим, надтреснутым, больше похожим на хриплый выдох. Энн словно окатило ледяной водой с головы до ног. По коже побежали мурашки, сердце на миг замерло.       — Лучше бы была такой эмоциональной в постели. А то стоит показать член, как ты превращаешься в брошенного щенка. Дрожишь и тявкаешь.       Он сделал шаг, заполнил собой все пространство перед ней. Энн рванулась в сторону, плечо с глухим стуком ударилась о полку. Пути не было. Только холодная стена и он.       — Говоришь, отдалась бы ему… — Он наклонился, руки уперлись в стену по бокам от ее головы, заключив в тесную, душную клетку. Пальцы растопырились, упираясь подушечками в шершавую поверхность. — Ты хотела, чтобы этот ублюдок в твоей голове был на моем месте?       Его правая рука соскользнула вниз и всей ладонью обхватила ее бедро через толстую ткань толстовки. Энн рефлексивно попыталась отодвинуться, дернулась в сторону, замотала головой.       — Прекрати!       — Хотела бы, чтобы он отлизал тебе? — Он наклонился ближе, грудью прижимаясь к ней, лишая возможности дышать полной грудью. Левая рука скользнула к ее поясу. Большой палец грубо, с нажимом, вдавился в низ ее живота, прямо над лобковой костью, пытаясь просунуться под край толстовки. Ткань задралась, обнажив полоску холодной, гладкой кожи.       — Хватит! — Она забилась в панике. Кулаки застучали по его груди, по плечам, по отвратительному мешку на голове, ударяя вскользь по твердым мышцам и костям.       Он придавил ее к стене всем весом своего тела, выжав из легких воздух со свистящим, хриплым звуком. Одной рукой он продолжал держать ее, а другой, не отрывая от нее взгляда, потянулся к своему ремню.       Дзынь. Резкий, сухой, металлический щелчок расстегивающейся пряжки разрезал тишину.       — А может быть, ты согласилась бы ублажить его своим язычком? — Его пальцы зарылись в волосах у висков. Он наклонил ее голову, заставляя смотреть вниз, в темноту у его ног, лишая возможности встретиться с ним взглядом. — Скажи, Энн. Будь он на моем месте, ты намокла бы при виде его члена? Ты бы хотела его? Жаждала? Пожелала бы быть сверху, чтобы самой контролировать, как глубоко он входит?       Она молчала, стиснув зубы до хруста в челюстях. Из последних сил она упиралась ладонями в его грудь, чувствуя под тканью бешеный, учащенный стук его сердца. Она отворачивала лицо, щекой прижимаясь к холодной, шершавой стене, ища в ее твердости точку опоры, спасение.       Не отвечай.       Не давай ему этого.       — Ты так часто говорила о важности добровольности. Так признайся. Скажи: «Да, я бы с радостью позволила ему трахнуть меня.».        Если бы он узнал, что Энн сравнивала цвет его глаз с терпким кофе, который она пила по утрам, он несомненно сорвал бы мешок, чтобы завладеть ее губами, которые она сейчас так плотно сжимала.       — Нет…       — Нет что? — коротким рывком, дернул ее за волосы, заставив вскрикнуть от неожиданной, острой боли в корнях. — Нет, не позволила бы? Врешь. Ты только что призналась, что раздвинула бы перед ним свои тощие ноги. Так доведи до конца. Скажи. «Я бы взяла его в рот. Я бы кончила с ним, пока он кончал бы в меня». Скажи!       Он заставлял ее вывернуть наизнанку ее собственную боль, ее прошлые, может, даже не до конца осознанные чувства. Превратить их в грязный сценарий. Он стирал границу между ее прошлым и его настоящим, насильно вписывая себя в ее самые интимные, пусть и воображаемые, моменты.       — Я… — голос сорвался, предательски дрогнув, сдавленный комом, вставшим в горле. Она задыхалась, в груди все сжалось, сердце колотилось, бешено и беспомощно, пытаясь вырваться из клетки ребер.       Его слова долетали до нее обрывками, пробиваясь сквозь нарастающий гул в ушах. Сознание, еще пытавшееся уцепиться за ненависть, за план, теперь скользило по наклонной. Оно больше не собирало его фразы воедино, а выхватывало отдельные слова: «рот», «кончила».       — Давай, ласточка. Ты честная, — в тоне сквозила торжествующая насмешка, — так признайся! Докажи, что я ошибся в тебе!       Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этого лица, от этого дыхания, от всего. Мысль сдаться, сказать то, что он хочет, проскользнула, сквозь складки измученного сознания.       «Сказать и, может, он остановится».        «Сказать — и перевести дух».        «Сказать — и отложить неизбежное».       — Я… я бы сделала это, — выдавила она. Голос был хриплым, будто ржавым гвоздем по стеклу. — С ним. Добровольно. Все, что ты сказал. Я бы взяла его в рот, кончила бы с ним. Я бы... я бы хотела, чтобы он сделал со мной все, что делаешь ты! Но по-другому! Потому что это был бы он....        Каждая фраза была отравленной стрелой, выпущенной в тот призрачный, идеализированный образ, который он так яростно пытался осквернить и подменить.       «На. Подавись моим желанием. Тем, чего у тебя никогда не было и не будет».       Державшие ее руки изменили хватку. Правая ладонь скользнула к затылку, и растопыренными пальцами надавив на основание черепа. Левая продолжала держать ее за бедро, подушечки все глубже впивались в мягкую плоть, оставляя на коже белые, а затем багровеющие отпечатки.       «Ослабь. Ты делаешь ей больно».       «А она мне?»       «Она со злости! Прекрати! »       — Покажи, как бы ты это сделала, как бы ты его захотела.       Упираясь ладонью в ее затылок, он медленно склонил ее вниз, к холодному, цементному полу. Каждый позвонок в ее шее издавал тихий, болезненный хруст сопротивления. Колени подогнулись, она оказалась на жестком, холодном бетоне.       Тень Кейда нависла над ней, заполняя собой поле зрения и поглощая тусклый свет фонаря. Одной он рукой продолжал контролировать ее голову, а другой занялся собой. Звук молнии, шелест сдвигаемой ткани. И затем — прямо перед ее лицом, на расстоянии вздоха, — настойчивый, откровенный запах его кожи. Он поднес себя к самым ее губам, не касаясь их, просто позволяя ей чувствовать исходящий жар и пульсацию.        — Продемонстрируй на мне... свое жаление.       Холод от пола проникал сквозь тонкую шершавую кожу коленей, леденил кости. Голова была опущена, волосы влажными прядями падали на лицо, скрывая его от него и от самой себя. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Мысли метались.       «Ненавижу».       «Ненавижу».       «Убью».       «Обязательно убью».       «Вырвусь и убью».       Но тело было сковано не только страхом, но и ледяным, трезвым осознанием полной, абсолютной беспомощности. Она могла кусаться, царапаться — но что это изменит? Только спровоцирует его на еще большую жестокость.       Сжатые в белую полоску напряжения губы мимолетно мазнули по члену и, впившиеся в ее волосы пальцы, резко рванули ее голову вперед. В тот же миг его другая рука схватила её за челюсть снизу, разжав ее пальцами, вдавившимися в щеки.       «Что ты творишь?!».              «Остановись, пока не поздно!»       «Это не по плану!»       — А-а! — вырвалось у нее, когда он воткнул себя ей в рот. Жестко. Глубоко. Слишком глубоко.       Энн задохнулась. Глаза широко раскрылись от шока. Лицо закорчилось в инстинктивном протесте. Она забилась, пытаясь оттолкнуть его руками, но он был слишком близко, её удары приходились по его бёдрам и животу, не причиняя вреда. Она замотала головой с той силой, на которую была способна, но он лишь сильнее вцепился, вырывая пряди, удерживая её на месте.       Она не знала, что делать, давилась. Расслабиться? Позволить этому случиться и быстро закончиться? Сопротивляться? Тело сотрясали глухие, судорожные рвотные спазмы. Горло сжималось, пытаясь вытолкнуть инородное тело. Слёзы хлынули ручьями.       — Прекрасно выглядишь, ласточка, — его пальцы на ее челюсти сжались сильнее, растягивая ее рот шире, лишая возможности сомкнуть зубы.       Он продвинулся глубже, игнорируя ее бьющееся в конвульсиях тело. Конвульсии стали слабее. Ее сопротивление, яростное минуту назад, теперь стало апатичным. Мышцы отказывались слушаться, реагируя с опозданием. Мысли расплылись в липкую, однородную массу паники и физического отчаяния. Она захлебывалась, но даже это ощущение было отдаленным. Мир сузился до давления в горле, а нарастающий звон в ушах , заглушая все остальные звуки.       Нос уткнулся в его кожу, стало нечем дышать. Она слабо царапнула его бок, толкнулась, но так и не смогла выбраться из слишком невыгодного положения.       Кейд начал двигаться резкими, глубокими толчками, каждый из которых посылал новую волну удушья и рвотных позывов по ее телу. Слюна и слёзы заливали её подбородок, его кожу. Она захлебывалась, мир сузился до невыносимого давления в горле, до жгучего недостатка воздуха, до этого насильственного ритма, который он задавал.       «Задыхаюсь...»        «Умру... »       «Он... убьет... так...»        «Не могу...»        Он забивал себя в её сознание, в тело, глотку.       — Я все правильно делаю, детка? — голос его сорвался. Из здорового глаза скатилась слеза. Черт. Наверняка соринка! Этого не случалось лет пять, не меньше. — Прямо как это было в твоих фантазиях?       Она не могла даже полноценно давиться. Тело тряслось в мелкой, беспомощной дрожи. Сопротивление становилось слабее и податливее от недостатка кислорода и перегруженности нервной системы. Глаза закатились, сознание поплыло.       Почувствовав, как мышцы ее горла совсем обмякли, он на секунду замер, давая ей судорожно, со свистом вдохнуть. Воздух обжег легкие.       Прежде чем она успела опомниться, прежде чем инстинкт выживания снова заставил её бороться, он возобновил движение. Медленнее. Глубже. Контролируя каждый сантиметр. Заставляя её ощущать каждый изгиб, каждый пульсирующий сосуд.       Толчки были глубокими, до самого предела, упирающимися в спазмированное горло. Он чувствовал, как ее тело беспомощно вздрагивает, видел, как по искаженному гримасой удушья лицу текут непрерывные потоки слез и слюны.       — Дыши через нос, милая.       Энн больше не могла активно вырываться — силы покинули, остались лишь мелкая дрожь и прерывистые, хриплые всхлипы на выдохе, когда он ненадолго отводил себя назад, давая ей глоток воздуха, тут же отнимаемый следующим движением.       Рука на затылке задавала ритм, направляя её голову ему навстречу. Другая рука всё еще держала её за челюсть, большие пальцы давили на щеки изнутри, растягивая рот, делая его беззащитным и податливым. Он смотрел вниз, сквозь прорези мешка, на это зрелище — на её закрытые, опухшие от слёз веки, на сведённые брови, на жалкое, абсолютно покорённое положение её тела.       Стало противно от самого себя.       Не так. Он хотел, чтобы этот вечер прошел не так.        Да, он добился своего. Заставил. Но победа была отравленной, как и все, что было с ней связано.       Чувство нарастало внизу живота, тугой, горячей спиралью, становясь неотложным.       Потерпи, милая, скоро все кончится.        Он ускорился. Дыхание сорвалось на прерывистые, хриплые выдохи. Пальцы в её волосах впились сильнее. Он притянул её к себе в последнем, глубоком толчке, замер на секунду, вжимаясь в самое горло, и всё внутри него сорвалось, взорвалось волной.       Он кончил горячо, обильно, прямо ей в глотку.       Энн задергалась с новой силой, её тело попыталось вытолкнуть инородную жидкость, начался новый, мучительный рвотный спазм. Но он прижал её голову ещё сильнее, ненамеренно, в экстазе, не дал отстраниться ни на миллиметр.       — Энн...       Она захлебывалась, жидкость частично выливалась обратно из уголков ее растянутого рта, смешиваясь со слюной и слезами, но под давлением, непроизвольно, с судорожным глотательным движением, стекала по горлу. Горло обожгло. Живот сжался от тошноты.       Он продержал ее так ещё несколько мгновений, пока его тело не перестало пульсировать, пока последние волны не схлынули. Потом, наконец, ослабил хватку и с мокрым, неприятным звуком, вышел из ее рта.       Энн тут же рухнула вперед, уткнувшись лбом в холодный бетон пола. Ее тело сотрясали неудержимые, сухие позывы к рвоте. Она давилась, кашляла, слюни и остатки его спермы стекали с ее подбородка на пол. Она едва дышала, каждый вдох был хриплым и прерывистым.       Он рухнул следом. Руки схватили ее, впиваясь в плечи, прижимая к себе с такой силой, что у Энн вырвался хриплый выдох. Дрожь шла откуда-то из глубины его тела, передаваясь ей через пальцы, через сжатые челюсти под мешком.       — Скажи мне, детка, — его голос сорвался, стал низким, надтреснутым, полным незнакомой ей агонии. — Скажи. Кто он? Прекрати меня мучить. Просто скажи… и я отпущу тебя. Клянусь.       Слова не складывались в картину. «Отпущу». Они висели в воздухе ядовитым, невозможным плодом. Поверить? Предать тот образ , который годами выстраивался в ее голове, который был единственной опорой в этой тюрьме?       Горло сжалось сухой, болезненной судорогой. Она попыталась сглотнуть, но язык прилип к нёбу, и внутри лишь сухо хрустнуло.       — Когда? — выдохнула она.       — Скоро. Ты будешь лежать в больничной койке «Оазиса» и скажешь всем, что сама сбежала. Никто не узнает о том, что я испортил тебя.       Надежда была слишком опасной. Это была даже не надежда, а холодная, отчаянная вера в его безумие, в то, что он способен на такой изощрённый, последний обман. Слабость накатила внезапной, тёплой и тяжёлой волной, подкосила ноги. Тело, вымотанное голодом, стрессом, насилием и алкоголем на пустой желудок, начало отказывать. В глазах поплыли белые пятна, края зрения потемнели и закружились, как грязная вода в сливе. Она почувствовала, как её колени подкашиваются, становятся ватными, и только его хватка — жёсткие пальцы, впившиеся в её плечи, — не давала ей рухнуть на бетон.       Он говорил правду? Лгал? Вопрос вертелся в голове, но уже не находил отклика. Мысли стали вязкими, медленными.       — Скажи…       Светлый, далекий образ Кейда смешался с белыми пятнами в глазах. Что хуже: предать его имя этому чудовищу или упустить призрачный шанс? Отключающийся разум нашёл странное, простое решение. Пусть это будет цена. Цена за возможность потерять сознание. Цена за то, чтобы это прекратилось прямо сейчас. Чтобы он отпустил.       Она выдохнула. Длинно, сдавленно, прежде чем мир окончательно уплыл в темноту и высокий, тонкий звон в ушах. Последним, что она успела вытолкнуть из себя, был хриплый, почти беззвучный шепот.       — Кейд. Кейд Рид.       «Кейд. Кейд. Кейд».       «Кейд Рид».       «Кейд, мать его, Рид!»       Ярость, восторг, ревность и ликующий ужас переплелись между собой. Весь его мир — подвал, «Оазис», их история — на миг схлопнулся в одну точку, в два слога: «Кейд Рид». Он не дышал. Сердце не билось. Существовал только этот звук, вырвавшийся из ее пересохших губ.       Ты.       «Я!»       Он продержал ее так еще несколько мгновений. Тело пульсировало от дикого, противоречивого напряжения... Праздник, который он так тщательно готовил, был безнадежно испорчен.        Ласточка была права. Он был ублюдком. Глядя на ее обмякшее тело, он ненавидел себя так остро и ясно, как никогда в жизни, больше, чем она могла когда-либо возненавидеть его.       Прежняя одержимость показалась ему теперь детской, бледной влюбленностью. То, что он испытывал сейчас, было куда монументальнее. Она навсегда вписала его в свою психику, как он вписал себя в ее воспоминания.       Внезапно поняв, насколько ему свезло, Кейд наклонился. к ее уху и ласково прошептал:       — С годовщиной, Энн.       Последнее, что она успела почувствовать, прежде чем сознание выскользнуло в черную, бездонную яму, — абсолютное, всепоглощающее безразличие. Ей было всё равно, говорил он правду или лгал. Подарок это или новая, более изощренная пытка. Ей было все равно. Единственным чувством, промелькнувшим в последний миг перед падением в бездну, стало облегчение от того, что бороться больше не нужно.