любовь - смерть душевного покоя

      проснувшись, сонхва пытается воспроизвести всё то, что произошло с ним до позорной истерики.       больно.       сердце ноет, голова раскалывается… воспоминания пытаются снова утянуть на дно.       он поднимается с кресла, отмечая, что его кто-то укрыл — уён, кто же ещё, он сам дал ему ключи от квартиры — шаркает на кухню, чтобы попить воды.       на кухне горит свет, а уён деловито выкладывает панкейки на огромное блюдо, которое уже и так полное горячей, ароматной выпечки.       сонхва поплотнее закутывается в плед, присаживаясь на стул, созерцая эту картину с отрешённостью и покоем: сейчас у него нет сил на вопросы или удивление. в конце концов, это просто уён.       да, судя по часам — три часа ночи, судя по состоянию его лица — он тоже ревел. сонхва остаётся только надеяться на то, что не из-за него.       — эй, уён… — голос сонхва севший, хрипящий. — с тобой всё в порядке?       уён смотрит на него долго-долго, всё ещё выкладывая блинчики на блюдо. закончив, он молча разливает по чашкам горячий чай, пододвигает вилки, тарелки, кленовый сироп и варенье.       — откуда у меня варенье? — сонхва поднимает глаза на парня, что уже соорудил у него на тарелке башню из тёплых блинов и полил сиропом. — эй, у…       — ешь, хён, — уён и сам начинает с удовольствием поглощать тёплые блины. — пока горячее.       — ну есть так есть…       ближайшие полчаса оба сидели в тишине и просто молча поглощали выпечку. на фоне истерики аппетит разыгрался не шутку, так что всё это было как нельзя кстати.       тело постепенно расслаблялось, то ли от вкусных, действительно вкусных, панкейков, то ли от горячего чая, то ли от понимания, что они оба не одни сейчас, этой грустной тёмной ночью.       — прости за самодеятельность, хва… — уён заканчивал убирать посуду, двигаясь, кажется, на чистом упрямстве. — мне нужно было чем-то занять руки, а обычно я готовлю. и польза, и думать некогда.       — брось, ву… можно я так буду тебя называть? — сонхва еле поднимает глаза, ведь спать хочется до ужаса. — было вкусно, спасибо.       уён хихикнул, наблюдая как парень осоловело моргает, пытаясь подняться и дойти до кровати.       он уже собирался было уйти на диван, но был вероломно утянут в сторону огромной кровати, перехваченный за руку сонным, но на удивление сильным сонхва.       — поспи со мной, пожалуйста. мне так холодно, хонджун…       уён дёрнулся, услышав имя и боль в голосе парня, что поджал под себя ноги, пытаясь согреться, скрутился под пледом и дрожал всем телом.       такого сонхва хотелось уберечь от самого себя, поэтому, укладываясь рядом, уён молча натянул на него и своё одеяло тоже. он обнял парня настолько крепко, насколько смог, и наконец провалился в долгожданный сон.

***

      утро встретило их сыростью и дождём. уён силой заставил дёрнувшегося рано сонхва, что хотел идти на работу, лечь спать снова, поэтому, проснувшись сейчас, они оба просто валялись и слушали, как дождь барабанит в стёкла.       — прости, я, наверное, мешал тебе отдыхать, — в голосе сонхва растерянность и немного смущения. — я помню, что сказал ночью, но сил извиниться не хватило. спасибо, уён…       — брось, хва. знаешь, я видел достаточно, чтобы хотеть начать задавать вопросы. но если ты сам захочешь мне на них ответить. я не представляю, что должно было произойти, чтобы тебя так вырубило.       они молча продолжают лежать на кровати, только уён сильнее обнимает сонхва в попытке подарить ему уверенность. да просто приятно: сонхва тёплый, мягкий и вкусно пахнет. пахнет комфортом и покоем.       всеми теми вещами, которые от уёна далеки, возможно, даже недоступны ему.       — он женится, уён. хонджун женится. и я, как видишь, не имею к этому никакого отношения.       сонхва вываливает свои чувства, будто вскрывает рану, что болит и кровоточит, несмотря на плешивые, залатанные неумелой рукой края.       он рассказывает про их отношения, про их любовь. про то, из-за чего сонхва оказался тут. уён, офигевший ещё после первого предложения, слушает внимательно, не перебивая.       когда поток слов снова прервался всхлипами, он не выдержал:       — хён, хватит… не стоит снова загонять себя в это. давай, поднимай свою прекрасную задницу, и пойдём развеемся? давай сделаем что-нибудь безрассудное и глупое? хочешь, прыгнем с банджи или набьём тату? давай, хён, ну?       сонхва не успевает перестраиваться с одного варианта на другой, он, в целом, не успевает за уёном, который тащит его на кухню на буксире, снова вытирает ему слёзы и пытается заболтать, как ребёнка.       уже за столом, вперившись глазами в разогретую стопку панкейков, он поднял глаза на уёна, который сделал им по чашке кофе, и спросил:       — снова блинчики?       секунд десять они просто смотрели друг на друга, пока уён не прыснул первым. они хохотали, вытирая слёзы и сбрасывая тревогу, что накопилась из-за таких непростых откровений.       по итогу сонхва таки выбрал интересующее его безрассудство: во-первых, уён не успокаивался, во-вторых, для банджи было не по погоде, ну, и в-третьих — он давно хотел.       они устроились посреди ванной, в попытках не заляпать всё в квартире, вокруг адски воняло аммиаком — так, что пришлось открывать окно, но сонхва смотрел на себя сквозь зеркало и… принимал? непонятно, что происходило, но ему нравилось.       — вау, сонхва… тебе так идёт. ты из той категории людей, которым очень к лицу такие изменения.       уён так искренне восторгался, что сонхва был склонен ему верить. из зеркала на него смотрел снежный блондин. уён трижды обесцвечивал его волосы, потом ещё и тонировал синим шампунем, отчего они казались теперь почти прозрачными. хотя сонхва всё ещё очень удивлен, как волосы не отпали после того количества химии, которое на них сегодня наносили.       позже, к вечеру, заказав вредной еды, они оба устроились на диване, включив последний боевик про супергероев на фон. уёну свербело задать глупый вопрос, но он тактично продолжал держать рот на замке. сонхва видел, как крутится на одном месте парень, и, не выдержав, сказал:       — ты или спроси, или успокойся, ну?       — хён, может, тебе найти кого-то? ну, клин клином, как говорится? — уён выпалил это на одном дыхании, пока сонхва устало на него смотрел. — чёрт, прости… я придурок, ну?       — да успокойся ты. я просто не хочу, уён. я так не могу. единственное, чего я хочу — это он. может, это нездоровая херня, но такой уж я придурок. неважно, насколько больно он мне сделал, окажись он сейчас тут, за дверью квартиры, к примеру, я бы кинулся ему на шею, не раздумывая. я, наверное, и правда придурок. ведь он не пишет, не звонит, ничего не делает. может, я и не был так важен ему? и пусть, главное, что я его любил. и люблю. но это не значит, что я не хочу двигаться дальше. пускай так, как сейчас, пускай с дырой в груди, но — дальше.       в голосе сонхва такая усталость, что уёну бьёт под дых, заставляет скрючиться на диване от давившей на грудь тоски.       а его самого никто так не любил. и не полюбит.       — знаешь, сонхва, я даже ему завидую. хонджуну. он удостоился твоей любви. такой огромной и нежной, всепоглощающей.       — уён… — сонхва смотрит на то, как человек, что вытащил его из пучины воспоминаний, помог прийти в себя, крошится у него на глазах. — эй, уён… можно я теперь задам вопрос? — он дожидался неуверенного кивка. — а что юнхо?       уёна передёргивает, начинает бить крупной дрожью. он так старался замаскировать это всё глубоко внутри, но сонхва увидел это ещё в самую первую встречу.       он чувствует плед на плечах и поглаживания по голове, понимает, что сонхва зеркалит его же вчерашнее поведение, и от этого ещё тоскливее.       — эй, тут ты можешь не быть сильным, мы уже прошли этап, когда мы притворяемся друг перед другом, ты не находишь?       сонхва шепчет куда-то в макушку парню, что всхлипывает и пытается с этим безуспешно совладать.       — ву… расскажи, может, станет легче? ну, не можешь ты не нравиться. может, он просто дурак? хоть и начальник, но разве начальники не могут быть дураками?..       бессвязный бред сонхва прервал непривычно низкий изломанный голос уёна, что выпалил на пределе своей громкости:       — хён, мы были друзьями с привилегиями, а я влюбился в него как последний идиот, кто из нас больший дурак?! мы просто трахались!       — уён…       — сонхва, о каких чувствах может идти речь? я сам ему отказал, попросил не приезжать больше. я не мог этого выносить. я так устал. закрывать в себе это, вырывать с корнями. я просто тело, красивое, подтянутое, сексуальное тело, не более…       от таких подробностей у сонхва шевелятся волосы на голове, явно от них, не стоит винить во всём осветлитель, а если серьёзно, юнхо не создаёт впечатление человека, который может использовать других, поэтому он решает продолжить расспросы уёна.       — ты с ним разговаривал о своих чувствах?       — хён, я с ним никогда не разговаривал. сначала было страшно, потом стыдно, в конце — поздно. он ничего не знает. но послушно смирился, лишний раз подтверждая мои слова. я ему не нужен, я просто игрушка. был игрушкой. теперь — не нужен…       — а он пытался? ну, поговорить…       — мне кажется, юнхо только и мог бы, что говорить, но знаешь, есть много способов закрыть рот любовнику. я не позволял. не был готов услышать ничего из того, что он мог бы сказать. показал, что я такой весь из себя холодный, отстранённый… наутро сделал вид, что ничего странного не произошло. и делал так каждый раз. так долго, хён… я его так сильно… не важно. сейчас уже ничего не важно…       — поплачь… — сонхва только сильнее прижал парня к себе, насильно заставляя отпускать: себя, слёзы, боль. — рыдай, уён, кричи, дай себе волю…       и он кричал…       выл в руках сонхва, сжимая его руки до синяков, что, вероятнее всего, останутся надолго, но ему, сонхва, плевать. теперь его очередь. за то, что удержал его, он отдаст уёну сторицей.