любовь - смерть душевного покоя

      — да господи, успокойся ты!       возглас уёна приводит в чувство, но сонхва продолжает жаться в угол. вечеринка в самом разгаре, но ему отчего-то неуютно и тревожно. что-то царапает грудь изнутри, не даёт расслабиться.       в честь удачного релиза нового проекта они получили крышесносный корпоратив, на котором наконец отдыхали от рутины.       уён пихает ему в руки коктейль, предлагая немного выпить, и сонхва, сдавшись под напором, его принимает.       на языке кисло-сладкий вкус, приятный, заставляющий откинуть голову назад и потянуться всем телом.       которое, несмотря на тревогу, хочет танцевать. и сонхва позволяет себе это.       уён утаскивает его в центр танцпола, они двигаются как два отражения, будто знают тела друг друга наизусть.       смешно, потому что единственный человек, который знает наизусть тело уёна, сейчас следит за ними со своего места самым тёмным и пропащим взглядом.       как бы красив ни был сонхва в своём невероятном блестящем наряде, что бликует в свете софитов как драгоценность, он — не уён.       не уён, которого чёрный шелк обнимает, словно вторая кожа, повторяя его изгибы, показывая больше, чем скрывая.       юнхо сгорает.       сам сгорает и утаскивает за собой уёна, пока смотрит так, будто не знает, чего хочет: сожрать его или содрать с него кожу.       он наблюдает за танцующими, невольно сравнивая их с инь-ян. тёмным и светлым…       но, на самом деле, в юнхо ничего святого и светлого, и место ему только на тёмной стороне. в самой тени. в руках, в которых, кажется, ему уже никогда не оказаться.       я лишь человек, но я боюсь, что никогда не научусь на собственных ошибках…       бокал в руках юнхо трескается ровно в тот момент, когда губы сонхва накрывают рот уёна.       поцелуй, такой естественный и непринуждённый, нуждающийся.       отстранившись, сонхва поднимает глаза на парня перед собой, что выглядит растерянным и успокоившимся одновременно.       — и ничего? — сонхва стирает с его губ глиттер. — уён?       — и ничего… даже не ёкнуло, хва… убей меня, господи…       сонхва утягивает парня за собой, скрываясь в просторной уборной на втором этаже клуба, надеясь, что его выходка не повлияет на уёна слишком сильно, ведь он разыграл это представление для демонов, что скрываются внутри совсем другого человека.       это всё глупо, по-детски, идиотически нелепо… но уён смеётся, не прекращая.       — ты отлично целуешься, хва! — уён пьян, весел и совсем немного зол. — спасибо.       — ты злишься? — сонхва слегка растерян и также пьян. — я подумал…       — не важно, хва, это просто пьяные поцелуи, с кем не бывает, ну. сейчас мы продолжим веселье, я хочу забить желудок алкоголем, чтобы голова не думала от слова совсем, ты со мной?       уён подходит к парню вплотную, жарко обнимая, утыкаясь куда-то в шею, устраивая руки на талии.       — люблю тебя, хён… я бы, наверное, помер, если бы ты не появился в моей жизни.       — уён… я подумал… так глупо.       — да, ты глупый. целоваться с тобой — прикольно, ты сладкий и пахнешь вкусно, но блин, ты вообще не в моём вкусе.       уён похихикивает, заставляя сонхва улыбнуться своим мыслям:       — мы — два придурка?       — мы — два придурка, хён.       постояв так минуту, уён выпутался из объятий сонхва, отряхиваясь, как кот.       — я — танцевать. ты со мной?       — можно мне ещё минуту, ву?       — конечно, я жду тебя в центре зала.       парень в чёрном, виляя бедрами в такт доносящейся в уборную музыке, захлопывает за собой дверь, оставляя сонхва в полутьме, около окна.       «что ты, блять, делаешь?» — мысль, что пронеслась в голове сонхва чёткая и совсем не приносит покоя.       ладно, он сделал глупость, но раз в столетие — можно.       он знает, что в центре танцпола ждать его никто не будет: уён сейчас судорожно закинет в себя три самых убийственных шота на баре и отправится на такси домой, переполненный эмоциями.       там его будет ждать плед, оставленный прямо на кухонном столе, и записка о том, что в морозилке — мороженое, целое ведро клубничного. собирались на корпоратив они дома у парня, и сонхва подсуетился.       слишком хорошо он выучил уёна, слишком часто они пытались заглушить свои сердца походами в клуб и танцами.       сонхва знает, что младший рыдает по пьяни, становится ранимым и хочет зарыться в свою собственную скорлупку, как крошечный краб.       сонхва бы и рад сбежать, да только он уже.       и последнее время его глючит.       рыжая макушка мерещится то тут, то там.       когда он впервые увидел силуэт хонджуна — ну или ему показалось — из окна своего офиса, он словил паничку, и девушки ещё долго отпаивали его водой из кулера, чтобы привести в чувство.       он ловит себя на этом уже пару-тройку дней, на том, что ему вокруг мерещится хонджун.       звук открывающейся двери заставляет вздрогнуть, но он не оборачивается.       он молча продолжает наблюдать из окна, как уён скрывается в такси и слышит, как на телефон приходит сообщение.       сонхва уверен на все сто в его содержании: «прости, хён, встретимся завтра». они проходили это не один десяток раз.       ещё он уверен в том, что руки, опустившиеся на его талию, прижимающие его тело к своему, адски горячему, принадлежат юнхо. юнхо, который зол, раздражён и возбуждён. а значит можно начать спектакль, на который он трезвым никогда бы не решился.       юнхо, который ведёт носом по его волосам, жадно вдыхая аромат, спускается поцелуями по шее к плечам, вжимает в себя сильнее, будто хочет своровать всё тепло, делая самого себя ещё горячее.       жадный-жадный юнхо.       всегда такой.       — ты не на того направляешь свою жадность, — сонхва оборачивается, рассматривая мужчину вблизи: чертовски красив, привлекателен в своём невероятном костюме, рубашке с вырезом и преступно длинными ногами. — я тебе не нужен, не ври себе.       — откуда ты можешь знать, что у меня в голове?       — юно, внутри тебя то, что ты сам не можешь отпустить.       — ты такой пафосный, боже, — юнхо придвигается почти вплотную, рассматривает сонхва со скурпулёзностью патологоанатома. — сексуально.       — это не я, это — текила. а ты — злишься… как дурачок…       сонхва ведёт рукой по его шее, опускаясь пальцами в вырез рубашки, расстёгивая пару пуговиц. он поднимает глаза вверх, понимая, что расшатал эмоции юнхо достаточно для финального выстрела:       — своруй. своруй его поцелуй, юно. он прямо здесь, — сонхва пальцами мажет по своим губам, провоцируя и без того заведённого парня. — рискни…       юнхо сминает сонхва, впечатывает его в стену, целуя остервенело, зло, несдержанно.       горячий-горячий юнхо. очень жадный, глупый юнхо.       оторвавшись, он натыкается на кристальное безразличие в чужих глазах. сонхва, словно айсберг, гасит его адский жар, его глупость.       чертыхнувшись, юнхо делает шаг назад, пока не упирается в раковину.       его грудная клетка дёргается рвано, бесконтрольно, сам он — словно рыба, выброшенная на берег.       — говорю же, дурачок. — сонхва подходит ближе, разворачивает его к зеркалу, заставляет посмотреть. — ещё один трус на мою голову. застегнись.       пока юнхо застёгивает рубашку, сонхва смотрит. и впервые действительно думает, что сказать.       — ты любишь его, уёна? не отвечай, глупый вопрос. ты как побитый пёс. такой послушный… — в глазах сонхва море разочарования, — ты хоть раз настоял на своём? молчи, я знаю, что ни разу, иначе бы сейчас ты был не здесь. ты хочешь его? себе, навсегда? ты будешь хранить его, как хрустальную драгоценность?       юнхо бегает глазами по зеркальной глади, пытаясь сквозь неё рассмотреть подвох в глазах сонхва, пытаясь не раскиснуть прямо у него на виду. хотя бы не более, чем уже.       — я не уён, юно, со мной тебе нужно разговаривать, если ты и правда хочешь его. если ты не готов, или несерьёзен… я не позволю его вновь обидеть.       — я так… сонхва, я так сильно… — юнхо колотит дрожь и осознание. — что я…       — ой, заткнись, это просто пьяные поцелуи. ты хорош, но не для меня. в тебе слишком много огня, настолько, что даже неприятно.       — он послал меня, сонхва… я ему стал противен в какой-то момент, наверное, просто невыносим.       — оба идиоты, честное слово… знаешь, юно, ты можешь его не слушать, он и сам боится того же, что и ты. только вот в чём вопрос: ты сможешь его в этом убедить? словами через рот, а не членом через задницу, юнхо? ты найдёшь в себе силы расковырять броню, за которой он прячет свои чувства к тебе?       — я попытаюсь, сонхва…       — лучше получится, если кинуть в него мороженым, клубничным, — сонхва улыбается широко-широко, когда видит на лице Юнхо проблеск осознания. — иди, пока ни в тебе, ни в нём не растворился алкоголь, потому что потом у вас снова не хватит смелости…       — прости меня, сонхва, и спас…       — иди к чёрту, чон юнхо!       сонхва снова стоит в темноте, наблюдая как юнхо, мелко вибрируя, вылетает из уборной, как через пару минут подъезжает такси, в которое он запрыгивает, буквально на ходу запахивая пальто.       он надеется, что у уёна хватит сил открыть дверь. и что наутро он не пошлёт его нахер за сдачу стратегических фактов. и на то, что у юнхо яйца крепче, чем кажутся на первый взгляд… хотя…       его любовь к уёну — это уже показатель стрессоустойчивости…       он идёт к умывальнику, кое-как ополаскивает лицо, приводя себя в ещё больший беспорядок, чем сейчас.       ему бы расслабиться, но эмоций столько, что это не представляется возможным. он не может даже разграничить, где его собственные, а где — чужие.       ох, не ему работать миротворцем, совсем не ему…       спускаясь вниз, он одевается, следуя примеру уёна, выпивает на баре шот и выходит в прохладу улицы, надеясь, что эта ночь больше не принесёт ему неожиданностей.       как он ошибается.