Смертельное влечение

У его любви были голубые глаза, светившиеся даже сквозь кровавую пелену, охватывающую его ещё с тех самых пор, когда всё началось. А началось всё на одном из чемпионатов по картингу, когда Макс был чертовски одинок. Жизнь на колесах от гонки до гонки, тренировки до седьмого пота в зале и часы в гараже не способствовали заведению друзей, равно как и нулевое умение проигрывать. Каждый раз, приходя не первым, маленький Ферстаппен чувствовал, как пульсирует страх в висках, когда он представлял, что с ним сделает отец, а мгновением спустя страх перетекал в зудящие гневом костяшки рук. Стоило ему оказаться с соперником, ставшим на сегодня причиной того, что придется проходить в шлеме лишние несколько часов, лишь бы уберечь голову от отцовского кулака, как голландец не мог себя сдержать от оскорблений ли, подножек ли, небольшой драки. И потому в восемь лет Макс почти ненавидел своего главного соперника того года – дылду-цыпленка с совершенно идиотской прической по имени Джордж Рассел. Золотого мальчика, которого папаша в старой серой куртке одобрительно похлопывал по плечу после гонок, даже если он пришёл вторым. Каждый раз, когда этот дудоня и слюнтяй появлялся в пространстве, Ферстаппен брезгливо поджимал губы и держался из последних сил, чтобы не врезать ему на людях, лишний раз продемонстрировав то, что другие называли «проблемы с гневом». В одной из таких весенних гонок Макс старался сделать всё, чтобы обхитрить подлеца: рискованные маневры, провокации к ошибкам, блоки, выжимка всего, что только можно, из карта, но. Проигрыш. И его небольшой кубок вместе со ступенью с предательской цифрой «2» были его приговором, если судить по холодным рыбьим глазам отца, стоявшего в числе зрителей. А всё из-за дурацкого штрафа, данного почти у финиша. Макс неловко поджал губы и кинул быстрый взгляд на счастливого Джорджа, махавшего родителям и брату с сестрой. Те выглядели так слащаво, что голландца затошнило. Стояли там, махали своему победителю-слюнтяю, пока он чувствовал, как его страх перед отцом привычно перетекал в злость на соперника. Стоило им оказаться в пространстве, где не было взрослых, Макс не смог не прокомментировать несправедливую, по его мнению, победу: – Если бы не штраф, ты бы ни за что не победил, принцесса. Рассел, который тогда стягивал костюм в общей раздевалке, на мгновение замер, как и некоторые из мальчишек, явно готовящиеся к тому, что придется отбивать этого цыпленка у безумного голландца. Джордж же вернулся в движение. Снял костюм и аккуратно сложил его на лавку. Устало выдохнул, будто ему всё смертельно остохренело. И через какую-то секунду впечатал кулак в нос Макса. Послышался тихий хруст, по переносице потекла горячая соленая кровь, а в раздевалке вдруг воцарилась мертвая тишина, будто кто-то разом выкачал даже звуки из вентиляции и улицы за приоткрытым окном. – Я не принцесса, – тихо прогундосил британец. И ушёл в общий душ, оставляя Ферстаппена одного в роковом осознании: иногда внешность маминого простофили обманчива. Уж очень обманчива. С тех пор Макс стал ещё более одинок. Он уже не был в глазах окружающих страшным хулиганом, и это превращалось в ещё более тяжелую и громоздкую плиту изоляции. Отец говорил, что мальчишки ему просто завидуют, но дело было не в этом и маленький Ферстаппен это хорошо понимал, хоть и не решался говорить об этом вслух. Родители развелись, а потому всё, что у него было – это папа, гараж и бесконечные тренировки. Учился он ужасно, много пропускал и с десяти лет был на домашнем обучении. Среди одногодок Макс чувствовал себя тупым быдлом, которого все за это презирают, поэтому преимущественно молчал. К пятнадцати годам, когда он был уже в Формуле-4, Макс даже не пытался найти себе хотя бы каких-то приятелей, а потому в тот день он зашёл в раздевалку последним, слыша, как в душевой парни из-за чего-то дерутся, бросаются чем-то (судя по хлюпам, мочалками) и громко смеются. Сбросив костюм и взяв свои принадлежности для мытья, Ферстаппен тихо зашёл и умостился в крайней у входа кабинке, благодаря судьбу за то, что он может не объяснять откуда у него разноцветные синяки по всему телу. Мыться было чертовски неприятно: грубая мочалка задевала незажившую кожу и каждый раз приходилось до боли закусывать губы, чтобы не заскулить, тем самым выдав себя. Голландец сдерживал горячие слезы, и радовался тому, что парни были слишком увлечены своими дурацкими играми, чтобы обратить на него внимание. Из душа он тогда вышел последним, когда большинство уже ушло или уходило к своим родителям. Сам же Макс выходить не хотел, так как пришёл сегодня вторым, уступив победу Леклеру, а это никогда не заканчивалось для него хорошо. Потому он плюхнулся на серую лавочку и уставился в пространство, рассеяно вытирая коротко остриженные отцом волосы. Тем временем чертов Рассел беззаботно переписывался с кем-то, держа одной рукой дешевенький смартфон, а другой – не менее дешевенький фен, коим сушил волосы. За попытками как можно быстрее натянуть одежду, дабы скрыть побои, Ферстаппен пропустил момент, когда соперник выключил фен, бросил на него обеспокоенный взгляд, аккуратно положил смартфон в свой шкафчик и подошёл к нему с какой-то баночкой в пакетике с застежкой. – Держи. Это обезболивающая мазь, моя мама готовит, – Джордж вложил баночку в руку Макса, и улыбнулся как-то… Странно. Будто всё знал. Будто был не четырнадцатилетним дурачком, а старым таким дедушкой, который видел некоторое дерьмо в своей жизни. – Не надо, я спра… – попытался возразить Макс. Но тот остановил его жестом: – Считай, что это подарок, – улыбнулся британец, и пошёл дальше одеваться. А ещё через две гонки случилось то, чего Макс точно не мог предвидеть. Даже во сне увидеть, ибо сны у него были преимущественно серые и совершенно неинтересные, а порой даже пугающие. Голландец в тот день вышел к отцу, бывшему чернее надвигающейся на город тучи и ждавшему его у машины. Он нервно сглотнул и неуверенно пошёл, надеясь каждый свой шаг растянуть в вечности, когда его вдруг догнал Джордж, любезно заговорив: – Вы сразу уезжаете?.. – Не уверен, – сдержанно отозвался Ферстаппен, бросив на соперника затравленный взгляд. – А что?.. – Может пойдем ко мне? Поиграем в приставку. Она, конечно, старая, но после того как мой брат в неё воткнул ручку, работает неплохо, – Рассел пошёл в ногу с ним. В тот момент юноша замер, не веря ушам своим. Ему впервые кто-то из парней вот так что-то предлагал. Пусть он уже и не был тем задирой, что раньше, но дурная слава Йоса Ферстаппена делала своё черное дело, отворачивая от него всех, кому он мог хоть сколько-то понравится. Кроме Джорджа. – А… – рассеяно выронил парень, почесывая русую макушку, но идя при этом с ним, не отставая. Как только они поравнялись с уже злющим Йосом, Джордж вдруг засиял наивной улыбкой и несмело, но довольно громко выдал: – Добрый вечер, сэр. Я вот только что предложил Максу поехать ко мне поиграть в приставку. Можно? Мы с отцом потом подвезем Макса. Мир остановился снова. Казалось, что даже сидящие на проводах голуби навострили уши. Все знали, кто такой Йос Ферстаппен и почему с ним не стоит иметь дела. Но мелкому Расселу было будто бы плевать на это. Он просто стоял, сложа руки в карманы мешковатых застиранных штанов, и улыбался в глаза Йосу, как самый наивный человек на земле. – М… – только и смог из себя выдавить тот. – И надолго?.. – Всего на один вечер, – захлопал глазами Джордж. – Ну, если на один вечер, то хорошо. Идите, – отозвался Йос, чуточку помолчав и пробуравив Макса тяжелым взглядом, от которого у того защипало в груди и затянуло в горле.  – Спасибо, сэр! – солнечно улыбнулся Джордж, и кивнул Максу, мол погнали. Макс же тогда забыл, как дышать. Тот вечер он потом помнил годами: разговоры обо всякой чепухе, сендвичи от миссис Рассел, приставка, дом-фургон и ужасный недосып, из-за того, что они шептались до утра вопреки ласково-строгому напоминанию мистера Рассела, что им пора спать.  Утром же они прыгнули в машину последнего. Джордж постоянно подкалывал собственного отца, а тот… добродушно смеялся над этим?.. Макс неуверенно улыбался, глядя на это, не зная имеет ли право он тоже смеяться. Мысленно он молился, чтобы в момент встречи со своим отцом, тот уже не был таким злым, как мог быть. Прощаясь с Расселами, Ферстаппен был уверен, что этим всё и закончится, но уже в следующий день увидел запрос в друзья и сообщение «как дела?» от Джорджа на Фейсбук, и замер. Это был чем-то сродним фантастике, а потому дрожащими пальцами юноша нажал «Добавить в друзья» и сразу же ответил на сообщение. С тех пор они переписывались неделями. Первое и последнее сообщение до и после сна Макс набирал Джорджу. Он не понимал, что тот в нём нашёл, но подспудно надеялся, что тот не исчезнет в какой-то момент, посчитав его слишком надоедливым и тупым. И Джордж не исчезал. В раздевалках британец первым приглашал его в компанию и так открыто, дерзко и абсолютно спокойно реагировал на любые возражения кого-то из ребят, что голландец не понимал, что происходит, и не бредит ли он. Всё было чудесно настолько, что Ферстаппен даже начал верить, что у него может быть друг. Рассел был для него небожителем. Человеком из параллельной реальности, каким-то чудом нашедшим портал в его – серую и унылую, в которой не было места простым человеческим радостям. А ещё он рос красавчиком, и это было тяжело не заметить. Даже девчонки на трибунах замечали, что заставляло Макса только раздраженно пыхтеть, но никак не комментировать ситуацию. Всё изменилось в один страшный июльский вечер. Макс тогда выиграл заезд и расслабленно пошёл в раздевалку вслед за Джорджем, который несмотря на очевидную усталость шёл вертлявым прискоком. Парни тогда уже разбежались к своим родителям, а британец высушил голову феном и после деловито вытащил из своего шкафчика пакетик ягод. – Ненавижу малину, – прокомментировал Ферстаппен, наблюдая за тем, как Джордж сосредоточенно нанизывает ягоды на костлявые пальцы, нахмурив брови и выставив кончик языка. – Чего? – миролюбиво спросил юноша, и съел ягоду с мизинца, глядя на него каким-то уж очень насмешливым и в то же время совершенно наивным взглядом. Ферстаппен на мгновение замер, наблюдая за тем, как губы британца обхватили палец. Тряхнув головой, он пробормотал: – Кислая потому что. Джордж съел ягоду с безымянного пальца, свёл брови и сосредоточенно зажевал, а после произнес: – Да не сказал бы. Может, ты её просто есть не умеешь?.. – В смысле? – растерялся Макс, на миг замерев и повернувшись корпусом к приятелю. – И как же, по-твоему, правильно есть малину?.. И вот тут-то случилось невозможное: Рассел как-то хитро усмехнулся, невинно захлопал своими длиннющими ресницами и поднёс пальцы к его губам. – А вот как я. Попробуй. Сердце Ферстаппена на миг остановилось и ещё через один пустилось вскачь. Он не понимал, что происходит, но послушно снял губами ягоды с шероховатых пальцев друга, и это было его роковой ошибкой. Жуя, он приподнял голову и глянул на дверь, после чего замер и рефлекторно сглотнул, ибо, расслабившись на мгновение, он пропустил появление зверя. – Ты ещё долго будешь тут копаться? – осведомился бледный от гнева Йос. – Н-нет, я уже иду, – нервно выдохнул Макс, схватившись на ноги и начав натягивать футболку. – Давай, я жду, – с нажимом произнёс старший Ферстаппен, никуда не уходя и сложив руки на груди. Макс перевёл затравленный взгляд на взволнованного Рассела и покачал головой в немом: «Даже не думай». Тот поджал губы в немом согласии, мол не буду, если ты так хочешь. Быстро собравшись, он обреченно вышел вслед за отцом. Он знал, что будет. Но не знал, что так сильно. Ехали они с Йосом тогда молча, и каждый метр вставал у Макса в горле неповоротливым комом. Он почти молился, чтобы они прямо сейчас попали в аварию, могшую оттянуть момент, когда всё полетит к чертям. Но. Ничего такого не случилось. Едва они оказались в номере отеля, отец повесил на дверь табличку «Не беспокоить», медленно обернулся к дрожащему от страха парню и хищно усмехнулся: – Знаешь, Макс, а ты меня удивил, – он стал медленно закатывать рукава, явно наслаждаясь тем, какое влияние имеет на родного сына. Юный Ферстаппен неосознанно прикрыл глаза, сбрасывая рюкзак на пол, и попытался оправдаться: – Пап, мы не… Но тот его не слушал: – Я и не знал, что вырастил омерзительного маленького педика, – вкрадчиво произнес Йос, и через мгновение его кулак прилетел по скуле бледного и дрожащего от страха Макса. Сопротивляться было бесполезно. От любых попыток защититься, убежать или хотя бы прикрыться, этот зверь только больше злился и осыпал ударами с утроенной яростью, а потому единственное, что оставалось – сцепить зубы и подождать, пока всё закончится. Часами позже, когда Йос закончил, Макс скрючился на полу и рвано задышал. Лицо пекло от смеси крови и горячих слёз, тело гудело от боли и, кажется, было сломано ребро. Йос же выглядел так, будто только что умял сочный стейк, а не избил его до полусмерти. Он деловито пихнул телефон сына к его рукам и коротко велел: – Заблокируй этого мелкого пидора. Макс с трудом приподнялся на локте. На экране было тридцать уведомлений от наверняка волнующегося за него Джорджа. Он зашёл на профиль Рассела, и под отцовским взглядом нажал «Заблокировать». Всё было кончено.