Смертельное влечение

12 декабря 2025 года, Ташкент

Сезон был окончен. Макс не шибко рефлексировал, когда на вручение высочайшей награды в их спорте вышел не он, а Ландо Норрис. Невероятно самоуверенный и наглый подонок, шедший к чемпионству не лучшими методами и способный идти по головам тех, кто в теории мог бы быть его другом. Ничего, кроме отвращения голландец к нему не испытывал, а потому лениво развалился в кресле, сложа ногу на ногу, и изредка поглаживал руку Келли, считая минуты до того прекрасного момента, когда весь этот маскарад лицемерия закончится и он уедет подальше отсюда. Сезон 2025 года был для Ферстаппена напряженным и скучным одновременно. Бесконечные тренировки, пресс-конференции, перелеты, стыд перед Юки за традиционное отношение их команды ко вторым пилотам, конфликты, слухи, домыслы, поломки болида прямо посреди гонки. Макс поерзал на кресле, чуть ослабил бабочку и огляделся по сторонам.   Феррари справа и чуть поодаль, все в красном и черном, все с лицами, будто бы не их «газонокосилки» сходили едва не в каждой гонке, заставляя пилотов смотреть на своих фанатов виновато. Будто бы это они не дотянули, будто бы это они чуда не сотворили. Максу было искреннее жаль их обоих. Даже Льюиса, с коим у них отношения по понятным причинам не задались с самого начала. Перед ними сидели Макларен – самодовольные, жаждущие внимания, как их чемпион. Голландец сдержал брезгливость, памятуя, что вокруг камеры, и перевел взгляд. Слева и чуть поодаль от них сидели главные лица команды Мерседес – супруги Вольфф, Джордж Рассел, Кими Антоннелли, Дориана Пин. Вид у всех них был, будто им ужасно скучно на спектакле, поставленном друзьями, которых очень не хочется обидеть. Он ненавидел такие выражения лиц, ибо за ними всегда что-то пряталось. Или нет. Но ему хотелось бы, чтобы пряталось. Рассел вздохнул и провёл по своей вечно идеальной прическе. Несмотря на то, что после подписания «мерсами» Джорджа на последующий год, их отношения существенно улучшились, британец всё ещё его раздражал, как раздражали и другие золотые мальчики, коим доставалось всё просто так, даром и без усилий, тогда как он жизнь свою положил на алтарь скорости и побед, за которые его теперь многие почти что боготворили. Ферстаппен поджал губы и отвернулся. Позже он вышел на сцену для вручения приза за второе место, всех поблагодарил и вернулся к своему «увлекательному» занятию. И к моменту завершения церемонии Макс уже был на грани. Раздраженный и уставший, он хотел бы побыстрее убраться отсюда, да правила их мира не позволяли. Мира, в который он сам отчаянно стремился, так как выбора особенно не было. Когда они с Келли вышли под руку из зала, и она сразу взорвалась приветствиями с их общими знакомыми и разговорами ни о чём с ними же, пилот позволил себе не думать вообще. Просто соблюдать инерцию и двигаться по правильной траектории. Разве это так сложно?.. В блаженной внутренней тишине он вновь наткнулся глазами на Джорджа. Следил он за ним что ли?.. Макс едва заметно скривился, когда тот обнял свою девушку, приехавшую чуть позже, и оставил на её виске быстрый, нежный и почти кинематографический поцелуй. «Меня сейчас стошнит», – подумал он, и отвернулся. На афте-пати было скучнее, чем всегда. Одинаковые улыбки, одинаковые разговоры, одинаковые костюмы, одинаково яркие платья на спутницах. Он украдкой поправил манжет рубашки и вновь тронул бабочку, уж слишком туго сидящую на шее, когда Келли решила его выдернуть из блаженного забытья с бокалом прохладного шампанского в руках: – Дорогой, всё в порядке? Выглядишь грустным. – Устал, – тепло улыбнулся Макс, зная, что такой ответ её удовлетворит. И знание то, к счастью, себя оправдало. Откровенно говоря, он сейчас бы с куда большим удовольствием провёл время с их детьми или же сделал себе комбучу, засев с джойстиком у компьютера, дабы прокатать партию стримрейсинг. Но регламенты, правила приличия и предпочтения Келли в отдыхе держали Ферстаппена идеально ровным ошейником, зовущимся галстуком-бабочкой. И легально сбежать с этого праздника лицемерия можно было лишь в уборную, а потому стоило первым позывам пройтись внизу живота, как пилот радостно улизнул, извинившись перед какой-то уж очень оттюнингованной инфлюенсеркой из числа знакомых Келли, пишущих о Формуле-1. Выйдя в полутемный коридор, коим гулял сухой и теплый, но всё же ветер, Макс подавил желание тут же сорваться на бег, дабы хоть сколько-то привести себя в чувства. Один пролёт, второй пролёт, третий пролёт. С каждом пройденным отрезком становилось всё темнее и темнее, но и спокойней, а потому он сложил руки в карманы и зашагал размеренным, гуляющим шагом. Да, его хватятся, но явно не сразу. В конце концов, он свой долг перед командой выполнил – отъездил двадцать два гран-при, побывал на практиках и спринтах, поторговал лицом и присмотрел за юным, закрытым и социально неловким Юки Цунодой. Ферстаппен расслабленно запустил ладонь в волосы, портя тем самым укладку, сделанную Келли, что любила играть с его волосами с самого начала их отношений. Приблизительно в тот же момент уши и тронул до боли знакомый британский акцент, обрамленный в ленивый баритон: – …ты просто не умеешь её есть. Вот что. – Если ты такой умный – научи, – кокетливо промурлыкала Карман Монтеро Мундт. Да, кажется, она. Точно она. Послушалось какое-то шуршание. Лёгкий звон, показавшийся родней церковному колоколу в гробовой тишине. И снова голос: – Будь послушной девочкой, – бархатно отозвался Джордж Рассел, надев на указательный и безымянный палец по ягодке, кажется, ежевики, после чего поднёс их к губам девушки. И та их аккуратно сняла, не отводя взгляд от бойфренда. Макс на миг затормозил. Кажется, эти двое его даже не заметили, так как через мгновение уже сплелись в поцелуе, отодвинув вазочку с десертом, который стянули с вечеринки. Кармен обхватила бедра Джорджа, он скользнул руками от её тонкой талии к спине. Голландец нервным движением снял бабочку и расстегнул две верхних пуговицы рубашки, чувствуя, будто из лёгких выкачали весь воздух разом. Взрослая, рациональная часть его говорила: Рассел имеет полное право уединяться с кем угодно и кормить кого угодно. Но нечто старое, дремавшее на дне подсознания, пошевелилось уродливым комком и нанесло на его лицо холодную, почти брезгливую, высокомерную усмешку. Макс сунул руки в карманы и вышел из сумрака, продолжая свой путь к чертовой уборной. Они его не заметили, и это бесило ещё больше, чем если они отпрянули друг от друга и отвратительно захихикали, как все слащавые влюбленные парочки. Ввалившись в туалет, Ферстаппен стянул наглаженный черный пиджак, небрежно закинул его на двери кабинки и отдался процессу, мимолетно чувствуя, как давно забытая тревога накрывает его черной тучей, расползающейся по каждой клеточке организма. Застегнув штаны, он резким движением пнул дверь кабинки, после чего отошёл к умывальнику. Рваными и одновременно невероятно медленными движениями расстегнул манжеты рубашки, закатил рукава и методично, тщательно, ритмично вымыл руки, несколько раз их мыля и чувствуя себя всё хуже. Виски горели адским пламенем. Кончики пальцев будто бы вибрировали. Было нечем дышать. Судорожно провёл ладонью по волосам, медленно переведя взгляд на самого себя в зеркало. «Знаешь, Макс, а ты меня удивил. Я и не знал, что воспитал омерзительного маленького педика». Макс моргнул. Ткнул по крану и начал почти одержимо умываться, не заботясь уже ни о чём. Ему нужно было написать Келли. Сейчас же. Нужно было убираться отсюда. Как можно скорее. Он рваными движениями вытер руки бумажным полотенцем, кинул его в урну и наскоро набрал сообщение: «Забери меня. Я в туалете на втором этаже. Мы уходим. Объясню потом». Пространство вращалось вокруг Ферстаппена, покуда он сам чувствовал, будто бы плавленый свинец в висках кто-то залил ледяной водой и теперь тот громко пыхтел, заполоняя дымом каждую извилину. Судорожный вздох ободрал горло. Пилот выпрямился и расстегнул ещё одну пуговицу рубашки. Двери скрипнули. На миг показалось, что это Келли, спешащая ему на помощь, но. Это был Рассел. По всем несправедливым и местами подлым законам мироздания это был Рассел, на мгновение замерший, оглядевший его с ног до головы и серьёзным тоном спросивший: – Ты в порядке?.. – Пошёл на хер, – буркнул Макс, стянул пиджак и целеустремленно пошёл к дверям. Джордж учтиво дал ему пройти, но ничего не сказал. Ни-че-го. И Макс не знал, что его бесило сейчас больше – то, что Джордж не стал снова играть в светского сноба, которому плевать на всех и вся, или то, что он сам хотел, на самом деле, там остаться сейчас и всё объяснить. Почти у самого зала Ферстаппен наткнулся на Келли. Та мгновенно уронила светскую улыбку и обеспокоенно отвела его к ближайшему темному уголочку. – Прости, я только что прочитала, – оправдалась она, заправив темный локон за ушко. – Очень рад за тебя, дорогая, – язвительно улыбнулся Макс. – Не говори со мною так, – моментально огрызнулась Пике, вставая в позу. – Мне плохо. Поехали домой. Прямо сейчас, – серьёзно и чуть устало отозвался пилот, понимая, что не готов сейчас к каким-либо социальным пикировкам с людьми разной степени близости к нему. – Хорошо, я вызову нам такси, – устало выдохнула девушка, доставая из клатча смартфон. – Так бы сразу, – буркнул гонщик, сняв пиджак с плеча. – Буду ждать тебя на улице.

***

Джордж вернулся в отель довольно поздно. Тело гудело от усталости, рубашка липла к телу, а в висках набухала мигрень от которой было неприятно даже моргать. У него с ранних лет был довольно быстрый метаболизм, который в чем-то был несомненным плюсом, а в чем-то – минусом. Например, в похмелье, наступающим буквально спустя час-два после активных возлияний в душном зале. Он присел на кресло, когда Кармен устало, но всё же ласково и как бы между прочим, произнесла: – Как вернемся домой, будет отлично зайти в тот французский ресторан, о котором я говорила позавчера, – она сняла черные лаковые туфли, без помощи рук и поставила их ровненько у шкафа, будто бы под линеечку. Рассел любил эти туфли. В них у Мундт были такие восхитительно длинные, загорелые и соблазнительные ножки, что все рациональные мысли из его головы вылетали мигом. Он проследил за её действиями, после чего молча подошёл и помог расстегнуть колье, подаренной ей на минувшую годовщину их отношений. Ей не нужно было просить, ведь за пять лет отношений они знали потребности друг друга наизусть и могли предугадывать их порядок без особых на то усилий. – Конечно, – в тон ей ответил Джордж, оставляя лёгкий поцелуй на месте, где только что была застежка колье. – Тебе там понравится, – Кармен обернулась и оставила влажный нежный поцелуй на его скуле в ответ. – А теперь я в душ. Ты со мной? – Ох, нет. Потом пойду, за тобой уже, – суетливо и как-то грустно протянул он, искоса наблюдая за тем, как девушка медленно расстегнула платье, и оно темно-синим шелком стекло с её точеной фигурки. Пилот напряженно выдохнул, провожая отрез дорогущей ткани взглядом, а после прошёл к креслу и якобы невозмутимо вцепился в первую попавшуюся газету, хмуря лоб и усиленно делая вид, что решил почитать.  – Ты же в курсе, что держишь её вверх ногами? – иронично фыркнула Кармен. – Тут так и читают! – чопорно отозвался Джордж, поправляя воображаемый монокль. Секунду они смотрели друг на друга поверх газеты, а после утонули в смехе. Мундт подхватила косметичку со своими любимыми баночками-скляночками и скрылась за дверьми ванной, всё ещё хохоча и показав язык напоследок. Рассел же отложил газету и наконец стянул до жути неудобные классические туфли вместе с носками, кои аккуратно сложил в саму обувь.  Он любил разномастные вечеринки. Детство и юность в спорте отобрали у него возможность тусоваться, а необходимость устраивать свою судьбу самостоятельно так тем более забросили на ту возможность могильную плиту. Вместе с тем, именно детство и юность дали ему сытую жизнь сейчас. И вечеринки. Иногда уж слишком много вечеринок. Настолько много, что Джордж пообещал себе выиграть чемпионат, предложить Кармен выйти за него замуж и при любой возможности прикрываться браком. На самом же деле – лежать с женушкой в смешных пижамах и вопреки всем советам личного тренера есть фастфуд. Но, но, но. На пути к чемпионству было много преград. В этом году это были Макларен. И их можно было обогнать при определенных обстоятельствах и грамотной стратегии, но – невозможно было обогнать лучшую машину, какие бы обновления не ставились на твою по ходу сезона. Тото говорил, что в следующем году у них будет лучший двигатель, но было ли дело лишь в нём? Быть может, то же ведро, на котором по чистой случайности в этом году ездили РедБулл тоже превратиться в болид будущего и тогда плакало его чемпионство. «Или нет», – выгнал губы подковкой Джордж, постепенно раздеваясь и аккуратно вешая одежду на стульчик. В этом году он стал лучше. Если бы не вся эпопея с подписанием контракта и давним желанием Вольффа получить уже готового чемпиона, то, быть может, и в этом сезоне был бы в форме. Но опять же – случилось то, что случилось. Не было смысла вздыхать на несправедливость судьбы, которая всегда была в твоих решениях. Уж этот урок он усвоил ещё в шестнадцать, когда был одинок, родители больше не могли финансировать его карьеру, менеджер удрученно кивал, а его сердце было безнадежно разбито. Тогда он просто написал Тото с просьбой дать совет, что же ему делать в этой ситуации, а в результате получил место в программе поддержки молодых пилотов Мерседес. Поддержки, которая закончилась, стоило боссу потерять любимчика Льюиса Хемилтона и едва не получить юное нидерландское дарование. Рассел напряженно закусил нижнюю губу в тот момент, когда вдруг скрипнули двери. Из ванной выплыла Кармен в белом халате и с чалмой на голове.  Они виделись не так уж часто. По крайней мере, не так часто, как этого хотел сам Джордж. У неё была серьёзная работа, что он должен был уважать так же, как она уважает его вечные тренировки, съемки, разъезды, гран-при. Да и потом: их графики позволяли не надоедать друг другу. И, тогда как многие пары в их кругу распадались из утихшей страсти и бесчисленных измен, они с Мундт всё ещё знали, как друг друга завести. Британец поцеловал девушку в щечку и пошёл, наконец, сам в душ. Он не любил Азию, а потому решение ФИА устроить церемонию в Ташкенте мысленно поносил всю дорогу сюда. Сейчас же ему крайне необходимо было смыть с себя все три слоя пота, который с него стек за время церемонии и последующей вечеринки, а потому Рассел деловито сбросил трусы и залез в душевую, сварливо закрывая за собой раздвижные двери. Одно движение – и на голову полилась водичка. Горячая настолько, что можно было в ней свариться. Всё, как он любил, и о чем мечтал ещё в детстве, когда жил с родителями в фургоне, где были вечные перебои с сантехникой. Гонщик сладко прикрыл глаза, и в тот же момент его собственный мозг его же и предал. Мокрые каштановые волосы. Бешеные глаза с треснувшими в них сосудами. Нервные, рваные, испуганные движения. «Пошёл на хер». Джордж знал Макса, как облупленного. Или думал, что знает, так как со времен, когда они были друзьями, утекло, как ни иронично думать об этом сейчас, уж слишком много воды, а выкрутасы Тото в этом году с его навязчивой идеей заменить собственноручно выращенного пилота на чертового четырёхразового чемпиона мира здорово потрепали ему нервы. Голландец же каждый раз смотрел на него высокомерно, будто бы говоря: «Смотри, я золотой Макс Ферстаппен, четырехкратный чемпион, а ты так – лох с модельным личиком, которого оставили из-за нытья фанатов». И Рассел понимал почему, однако, это никак не отменяло одного простого факта: он не заслуживал такого отношения. Особенно после того, как Ферстаппен заблокировал его в шестнадцать лет, а потом или игнорировал, или насмехался над ним в компании Денни Риккардо. Или устраивал публичную ссору, после которой он сам потом выглядел героем, а Джордж в глазах хейтеров был тюфяком, нытиком и размазней. Под конец этого года британец искреннее считал, что они нашли некоторую динамику сосуществования в параллельных прямых, но Макс, как всегда, решил всё испортить. Рассел сел на полочку в душевой и подставил лицо воде, запуская руки в кудрявую шевелюру. Всё было не так, как он планировал. Всё было ни к черту. Знал ли он, что Йос Ферстаппен был моральным уродом? Знал. Ещё с того момента, когда увидел россыпь синяков и ссадин разных оттенков на спине Макса, прячущегося от остальных и жмущегося вне карта или драки так, будто бы хотел уменьшиться и исчезнуть. И пытался его защитить, как мог. Всем доказывал, что Ферстаппен не тупой странный булли, который не умеет проигрывать, а классный парень. Чуть не рассорился с Эстебаном Оконом, с которым дружил ещё с допотопных времен. В тот ужасный вечер, когда Йос едва ли не за шкирку вытащил Макса из раздевалки, Джордж себе места не находил. Несколько лет после он периодически думал, что как только он уйдет из-под контроля этого подонка, они смогут поговорить, а голландец вместо того плюнул ему в душу. А Рассел был не из тех, кто навязывается. «Да» в его мире значило «да», «нет» – «нет». Простое уравнение. Ты либо чего-то хотел, либо не хотел.  Когда-то Джордж считал Макса невероятно красивым. Ангелом с отрубленными крыльями, которого нужно просто поддержать и защитить. Подойдя ещё в детстве к Йосу с просьбой отпустить сына к ним, он интуитивно понимал: если сделает всё правильно, то есть хотя бы крошечная возможность того, что хотя бы один вечер этот мальчишка будет невредим и счастлив. Позже, когда они виделись в паддоке младших серий или слали друг другу какие-то личные фото, Рассел ловил себя на мысли, что не может не пересматривать их. Ему хотелось контакта. Его доводило до эйфории то, что он был едва ли не единственным, чьих объятий Макс не избегал, а доверчиво прижимался в ответ. А ещё он знал, что это может значить для них, поэтому, когда ел ту чертову малину, потянулся так, что не мог ничего с собой сделать. В тот момент ему казалось, что мир вдруг остановился в точке, где губы Ферстаппена обхватили его пальцы. Губы Джорджа тогда покалывали от робкого интереса: что будет, если он поцелует друга? Он закричит? Врежет? Или ответит?.. Он так и не узнал. И сейчас понимал, что никогда уже и не узнает, ибо Макс рушил даже оси под новые мосты. Британец снял с полочки шампунь, набрал немного в ладонь, чуть вспенил и стал медленно массировать голову. Потом было немного геля с холодным запахом, любимая мочалка, жесткое полотенце, приятно массирующее тело. Душ должен был успокоить, но вместо этого Рассел чувствовал себя абсолютно разбитым. Вернувшись в комнату, он обнаружил, что Кармен уже уснула, а потом аккуратно залез под одеяло. Девушка в тот же момент крутнулась и привычно умостилась на плече. Той ночью он так и не уснул.

***

Макс ввалился в свой номер вслед за Келли. Та дулась на него, но думать об этом значило бы ещё глубже падать вниз по кроличьей норе. Да и что он должен был ей сказать? «Ой, Келли, я увидел, как тот мерзкий британский пижон кормит свою девку и захотел обоим свернуть голову»? Или так: «Извини, у меня когда-то почти встал на парня, и отец был прав на счет меня в каждой букве»? Что?.. Точно ни то, ни другое. Она этого не заслуживала, что бы между ними и когда бы не происходило. – Прости за сцену. Я не должен был на тебя кричать, – Ферстаппен виновато брызнул щенячьим взглядом на Пике, коя складывала украшения в любимую шкатулку из мрамора. – Прощаю, – манерно ответила девушка, начав плавно вытаскивать шпильки из прически. – Но я так и не поняла одного: что всё таки случилось?.. С чего такая срочность?.. – Да сердце заболело, – нехотя отозвался пилот. – Ты же знаешь эту восточную жару, – он подошёл к Келли, нежно провёл шершавым пальцем по линии плеч, перешёл к застежке платья, коснулся шеи губами… – Я сегодня не в настроении, извини, – несколько капризно отозвалась Пике, дуясь на него и глядя исподлобья. В такие моменты девять лет разницы в возрасте становились особенно видимы, так как каждый раз Макс чувствовал себя мальчишкой, который просит разрешения у взрослой тетеньки потрогать её грудь. И это при том, что у них уже был общий ребенок… Ферстаппен вздохнул и поплёлся в ванную комнату. На скорую руку разделся, кучей сбросил вещи и мгновенно закрылся в душевой. Ткнул вентиль, включающий верхний душ, и просто прислонился лбом к влажной стене. Хотелось бы ничего не чувствовать, но с каждым вздохом в нём будто бы расцветали старые ржавые ножи, кои были понатыканы по всему телу и каждый раз возникали в самых неожиданных местах. Он ненавидел себя. Он ненавидел это состояние. А главное – он ненавидел проклятого Рассела, который просто жил дальше. Каждый раз начиная ссору, Макс буквально молил его мысленно: «Пожалуйста, накричи на меня. Обзови. Врежь. Но, блядь, не веди себя так, будто бы ты лучше меня, а я тут так – местный придурок». Но ведь нет. Джордж мог брезгливо промолчать, сделать заявление в интервью, влезть на их с Юки карликовый автомобиль на параде пилотов в Бразилии, но это всё – от начала и до конца – было театром золотого мальчика, коим он был всегда. С годами британец становился всё красивей. Сделал себе нормальную прическу. Оделся так, будто бы не жил в фургоне, так как родители продали всё ради его мечты о чемпионстве. Его обожали фанаты, даже без титула. Его защищали. Под постами кричали, что Вольфф должен его подписать. А Ферстаппен сходил с ума, так как он никогда таким не был. Он патологически не умел флиртовать. Он постоянно себя чувствовал неполноценным. Он мог расслабиться лишь в болиде или в компании дочерей. Когда они с Келли сошлись, голландец чувствовал себя избранным. Не таким, как все. Более взрослым, более стоящим, развитым не по годам. Но за несколько лет Макс понял: он и тут может быть наказанным, отвергнутым, проигнорированным. Если бы она сегодня не увлеклась ничего не стоящей болтовней, был бы хоть один шанс на то, что он даже не заметил бы, что Рассел творит со своей девкой. Да пусть они даже трахались на том чертовом подоконнике – он бы не заметил. Или заметил. Ферстаппен развернулся и осел на полочку, подставляя лицо воде. Прикрыл глаза, немного приоткрыл губы и с глубоким вздохом, воняющим отвращением к себе, провёл ладонями по бедрам. Вспомнил те чертовы дюймы, которые их с Джорджем сегодня разделяли. Он видел, как изменилось выражение лица британца, когда он понял, что что-то не так. А ещё – всё то, чего он так хотел, но не получил. Мог бы получить позже, когда отца не было, но было страшно. И стыдно. Макс видел все те взгляды Джорджа на себе, но не мог и пошевелиться в сторону нового сближения, так как это всё было неправильно. И невыносимо. Ферстаппен коротко выдохнул и начал наконец мыться, обдирая кожу грубой мочалкой. Он понимал: между ними с Расселом уже ничего не может быть, как было когда-то в юности. Точка. И при ближайшей гонке он это покажет. Не может не.