Смертельное влечение

Макс никогда не мог обвинить самого же себя в трусости. Что бы там ни было, он сверлил очередную проблему своим знаменитым волчьим взглядом, который мало кто мог выдержать как в пелотоне, так и далеко за его пределами. Ещё каких-то десять-пятнадцать лет назад он часто бывал в ситуациях, угрожающих чем-либо. Регулярно летящий в лицо кулак отца, холод остановки в незнакомой части города, авария на трассе в Сильверстоуне в 2021 году, разборки с другими гонщиками, медиа-скандалы из-за его резких высказываний. Ни разу в них он не задрожал и не дал заднюю. Даже когда шестнадцатилетним лежал на полу номера окровавленным и жал чертово «Заблокировать» на профиле единственного человека, который понял, что с ним, не стал лезть с дурацкими расспросами и был добр к нему. Джорджа. Проклятого трижды Джорджа Рассела, который сейчас гарантировано праздновал победу где-нибудь на своей яхте, тогда как он стоял у ворот своей виллы в Монте-Карло и не решался просто клацнуть картой-ключом по замку и войти в их с Келли двор просто потому, что на его шее всё ещё жглась собственническая метка. Метка, которую оставил ему Джордж, чье эго треснуло под тяжестью бессмысленного максового альтруизма. И он не знал, как объяснить её женщине, отношения с которой и так переживали не лучшие времена.  «Может, к Шарлю поехать?», – малодушно подумал Ферстаппен, в очередной раз тяжело вздохнув. Он никогда в жизни не курил и даже не пробовал, но сейчас глотка и шея пестрели тянущим чувством, будто бы он был курильщиком со стажем. Потому, что он изменил Келли. Изменил душой, и они оба это знали, но пока никто из них не переступал черту и не выводил свои желания из фантазий в реальность – все было хорошо. Очень хорошо. Как будет сейчас Макс не знал. И потому стоял с полчаса, прежде чем потянулся в левый карман бомбера за связкой ключей лишь когда какой-то прохожий, наконец, его узнал и явно набирался храбрости, чтобы взять автограф. Иронично. Замок пискнул, калитка скрипнула, а двор встретил его цветением магнолий и ухоженной аллеей, на которую Пике потратила баснословную сумму. Как и в прошлом году. И в позапрошлом. И поза-позапрошлом. Иногда Ферстаппену казалось, что если бы не дети, то его дом пребывал бы в состоянии вечного ремонта, так как его девушке было крайне важно следовать всем модным тенденциям и рваться в иконы стиля больше, чем он сам рвался к победам на трассе. В этом-то они были похожи, но в чем ещё?.. Когда он встречался с Дилларой Санлик в отчаянном стремлении доказать самому себе и отцу, что он не «омерзительный маленький педик», который хотел, чтобы чертов Джордж Рассел поцеловал его, он мог с лёгкостью сказать, что у них общего с этой девушкой. Когда он начинал встречаться с Келли, ему тоже казалось, что у них много общего. По крайней мере, они оба натерпелись достаточно от отцов-неудачников и стремились к жизни без объяснений перед другими примерно одинаково. Да и адреналин запретности ввиду существенной разницы в возрасте на грани табуированных и любовно прожеванных хейтерами тем груминга давал некоторую подпитку. Сейчас же у них был общий быт, общие дети, общий медиа-бренд, но из раза в раз он возвращался в Монако к Пике, но не из-за Пике. Были дочери, были его коты, была собачка Нано, был его игровой компьютер, была его любимая зона отдыха перед бассейном. Но не Келли. И они оба это знали, чувствовали, но не хотели озвучивать, чтобы не влипнуть в куда большие проблемы. Ведь правду можно легко выдержать, но только пока она в твоей голове. На выходе же она станет кинжалом. И тем самым, что останавливает тебя, превращая в мраморную статую у дверей собственного дома. Голландец прислонился лбом к дверям и в который раз тяжело вздохнул, чувствуя всё так же, как тянет грудь и бешено бьется пульс под кожей. Ему нужно было пережить всего один скандал. Всего один. Келли будет требовать объяснений. Он скажет, что ударился. Тренер это подтвердит. Всё будет хорошо. – Всё. Будет. Хорошо, – мантрой повторил Макс, дёрнув дверь. Потом ещё раз. И ещё раз. После третьего раза стало ясно: дома никого не было и все его метания не стоили выеденного яйца. По крайней мере, на время. Голландец повернул ключи в дверях, снял сигнализацию и размеренным шагом двинулся наверх. Где-то на шестой ступеньке его нагнала Сасси – нежная и не очень приветливая кошечка, коя чувствовала его больше остальных, лучше остальных. Даже людей. Гонщик отставил сумку и присел на ступеньку, привлекая животное к себе. Та удовлетворенно потерлась лбом о его небритый подбородок и замурлыкала. – Ну-ну, откуда столько нежности? – тихо засмеялся Макс, разложив кису на коленях и став почесывать её доверчиво подставленный животик. Та лишь неопределенно мурлыкнула, мол сам догадайся. Сасси, как и её брат Джимми, была котенком, когда Ферстаппен понял, что жить в пустом доме – так себе занятие. Тогда у него была ещё квартира в Монако, и он шёл только к первому своему чемпионству, воюя с монструозным болидом Мерседеса и семикратным чемпионом за его рулем. Спустя полгода тогда в его жизни закрепилась Келли. Сначала она лайкала его Инстаграм, потом появлялась на интересных ему мероприятиях, немного позже позвала пообедать, потом они переспали и через три месяца их интрижка переросла в полноценные, почти семейные отношения. Отношения, которые он заводить не планировал изначально, но вот он здесь. С кошкой на руках и таким смятением в душе, будто бы его жизнь кто-то превратил в ироничный стенд-ап. Что интересно, он никогда ей раньше не изменял. Никогда. Хотя, конечно, предложения имелись. Превращение из щекастого амбициозного интроверта, имеющего проблемы с гневом, в четырехкратного чемпиона мира с баснословными гонорарами привлекало многих женщин. Иногда Макс мог пофлиртовать с кем-то, но на этом всё и заканчивалось. А теперь, когда трижды проклятый Рассел нарушил такую комфортную дистанцию, он фактически изменил Келли. И, если не кривить душой, ему было совсем не стыдно, потому как в моменте казалось, будто бы поцелуй главного соперника сезона был самым правильным поцелуем в его жизни. Ну, знаете, из тех поцелуев, которые пробуждали принцесс и снимали чары. Вот только принцессой в пелотоне всегда был всё тот же Рассел. Не он. Он получил давно роль Чудовища. Теперь уже окончательно, когда сидел в собственной прихожей и отчаянно хотел сбежать. – Ну, и что мне делать, Сасси? – задумчиво произнес Макс, почесывая кошечку правой рукой и позволяя ей обнимать левую. Та привычно мурлыкнула и отсыпала фунт кошачьего презрения, когда смартфон в кармане джинсов завибрировал. – Ты уже дома? – без лишних реверансов спросила Келли, поздоровавшись. Она всегда была прямой. Когда-то это даже заводило, так как все другие женщины искреннее считали, что он просто таки обязан понимать их намеки. А Макс не понимал и не собирался – вот ведь незадача. – Да, только что приехал, – хрипло отозвался пилот. – Где вы сейчас? – Мой отец приехал. Мы сейчас гуляем. Может, присоединишься? – с явной улыбкой в голосе спросила Пике. – Если не устал, конечно. Ферстаппен усмехнулся: козырять засосом перед Келли он совсем не хотел, а перед почти-тестем с ещё более скверным характером, нежели у его отца – так тем более, а потому… – Я устал, извини, – умело скрыл облегчение в голосе он. – Когда вы вернетесь? – Или вечером, или завтра утром. Ты же знаешь моего папу: он никогда не задерживается, так что нужно ловить момент, – мягко и довольно грустно потянула девушка. – Понимаю. Но зато я успею отдохнуть и может сходим куда-нибудь тогда завтра, – ободряюще отозвался Макс, чувствуя, как тянущее чувство в груди чуть ослабло. – Люблю тебя, – нежно промурлыкала Келли. – И я тебя, – в тон ей кивнул Макс. Они попрощались на прекрасной ноте. На прекрасной и абсолютно лживой ноте.

***

Кармен была его опорой долгие пять лет, и Джордж не собирался что-то менять. Он даже иногда сёрфил ювелирные сайты в поисках идеального кольца для помолвки, дабы их и без того близкие, почти семейные, отношения приобрели официальный статус. Но. Но Макс всё испортил, как всегда, одним фактом своего существования.  Рассел не хотел перекладывать ответственность на голландца за то, что он сам же его и поцеловал, но не мог не думать о том, что без него жизнь была бы простой. Предсказуемой. Лёгкой. А теперь он смотрел, как Кармен садится в авто, чтобы переехать на некоторое время к себе. Они взяли паузу, ей нужно было подумать, она должна была всё переварить. Джорджу же нужна была животворящая амнезия или, скажем, кома, чтобы отделаться от леденящего предчувствия конца их, казалось, идеальных и весьма здоровых отношений. «Хватит себя истязать», – сказал себе британец, как только авто его всё-ещё-к-счастью-его-девушки тронулось. Он задернул штору и спрятался в полутьме квартиры. Чисто теоретически он мог бы взять себе билет на первый же рейс в Майями и улететь к команде, готовящейся к гран-при в конце недели, но Тото строго-настрого запретил и безапелляционно отправил отдыхать. Он и так шёл на пике возможностей и в некоторой степени аффекте на гран-при Саудовской Аравии, так что лишняя нагрузка сейчас бы его просто убила. Он должен был позаботиться о себе, но хотелось лишь разрушать, а потому когда на глаза попалась бутылка вина в холодильнике, Джордж бездумно достал её, открыл и сделал глоток просто из горлышка. Обычно он не пил. Тем более наедине. Алкоголь был вкусным дополнением к роскошным блюдам или светским мероприятиям, не способом разрядки. Но сейчас, когда Кармен уехала, ему просто хотелось забыться, а потому он стянул потную футболку, бросил её в стиральную машину, подхватил бутылку и отправился в гостиную. Обычно они с Кармен сидели на диване вдвоем, что-то обязательно смотря или обсуждая. Немного вкусностей, немного ласк. И всё заканчивалось приятным сном в плену конечностей друг друга. Теперь же он был один, теперь нужно было кресло. Только идиоты верили в то, что пауза в отношениях – это пауза. Рассел идиотом не был, а потому… Мундт всегда была адекватной и понятной, без двойного дна. С ней было по-настоящему, с нею было хорошо. Она была как те брокколи в сливочном соусе из его любимого китайского ресторана, где он обычно бессовестно выпивал все соусы в конце трапезы – вкусной и полезной. Джордж сделал несколько глотков. Но проблема была в том, что Макс был сочным стейком оптимальной прожарки, заманивающим густым пряным запахом и сочной текстурой. Рядом с ним он всегда чувствовал себя голодным. Будучи подростком, он часто ловил себя на том, что не может перестать смотреть на родинку над уголком максовых губ, рельеф мышц на его спине, чуть квадратные крепкие кисти рук. А учитывая то, как Макс смотрел на него в ответ, ластясь глазами и стыдливо поджимая губы, когда румянец опалял его бледные щеки, Джордж посчитал тогда, что можно. И если бы не проклятый Йос Ферстаппен, то он бы попробовал на вкус пухлые губы Макса куда раньше. «И может сейчас не хотелось бы», – деловито предположил Джордж, сведя брови. Вино заканчивалось, а он был всё ещё в своём уме. – Дерьмо, – буркнул британец, оттолкнулся от подлокотников кресла и пошёл к холодильнику, откуда взял ещё одну бутылку вина. Вино оказалось сладким. Кармен любила сладкие и красные, пряные, как её южная испанская красота. Джордж обычно предпочитал что-то более свежее, лёгкое и цветочное, что обрамляло бы лёгкое мясо и не оставляло после себя шлейф мигрени. Идя назад, в гостиную, Рассел чертыхнулся, когда мозг совсем некстати подкинул фантазию о том, как капля вина сползает по подбородку Макса и падает на крепкую грудь, а оттуда… Британец причмокнул, сделав первый глоток из новой бутылки. Дела его были неважными. И если от редких проблем с Кармен его всегда отвлекала работа, то кто бы или что бы его могло отвлечь от Макса? И нужно было ли вообще отвлекаться?.. Джордж не знал. Он всю жизнь старался избегать падения в объятия собственных страстей. Спортивная дисциплина, железный самоконтроль и ни единого права на ошибку. В детстве он часто ездил с отцом на личные тренировки. В любую погоду они могли ездить и всегда он был не таким быстрым, как хотелось бы. Узнавая свои результаты, Рассел страшно психовал и залезал обратно в карт. Потом побеждал. Потом стал двукратным чемпионом мира по картингу. Потом выиграл титулы в младших сериях. А сейчас… Сейчас опять не имел права на ошибку. Но имел ли он право на то, чтобы поддаться? Отпустить контроль хотя бы вне трассы. В конце концов, тот же Ландо в прошлом году умудрился побывать везде, где только хотел, и при этом выиграть чемпионат, пусть и в два очка разницы всего лишь. Так почему ему нельзя, а? Джордж опустился назад в кресло, не выпуская бутылку из рук, когда смартфон блеснул уведомлением. – Идите-ка в жопу, – устало выругался британец, тихо почесывая затылок и делая очередной глоток. Опьянение доходило до него неспешной волной и сулило скорую мигрень, если не прекратит и не выпьет аспирин, но сейчас было наплевать. Наплевать на всё. В отличие от человека, который назойливо писал ему. Рассел с негромким стоном потянулся за телефоном и вдруг сел ровнее, ибо там красовалось нечто простое по содержанию и сложное по подтексту: «Ты сейчас в Монако?». «Рассел, блядь». «Не смей меня игнорировать». Макс. Макс и его легендарное ангельское терпение. Точнее его отсутствие. Британец злобно оскалился и набрал в ответ: «Да. А тебе-то что?». Ответ был мгновенным: «Нужно обсудить территориальные вопросы». Джордж ехидно улыбнулся: «Предлагаешь распилить последний трофей?». Ферстаппен на том конце начал что-то яростно набирать и стирать, набирать и стирать. Наблюдать за тем, как на экране блестело заветное «MV3 пишет» было сущим удовольствием. Но был нюанс: ему всё ещё было одиноко в пустой квартире. И было бы лучше, чем бы голландец его немножечко побесил своим присутствием. И потом Рассел сбросил вторым сообщением геометку с подписью: «Прихвати пилу». Он точно об этом пожалеет. Но потом.

***

Макс прорывался сквозь стену проливного дождя, коим взорвалось небо, стоило ему импульсивно запрыгнуть в авто и покинуть давящей пустотой дом. В детстве Йос заставлял его катать по трассе при любых погодных условиях, поэтому сейчас Ферстаппен мог доехать до пункта назначения даже по снегу с закрытыми глазами. Главное, чтобы автомобиль не подводил. А автомобиль не подводил. Это был такой же спорткар, как и у Рассела, только подаренный Мерседесом за участие в GT3 на их монстре. Он не знал зачем ему было это, но сидеть дома и ждать возвращения Келли, как преступник смертной казни, было невыносимо.  За квартал до указанного на карте дома, его остановил полицейский патруль, выписал штраф за превышение скорости и попросил автограф, добавляя и без того абсурдной идее красок полного безумия. Макс раздраженно всё подписал и помчался дальше. Никто и ничто сейчас его не могло остановить. Ему нужно было отомстить Расселу. Он должен был получить объяснения. Он должен был наказать его за то, что тот залез под кожу непрошенный… Диктор по радио передавал поздравления какой-то Луизе, после чего поставил песню «I’m just died in your arms». Ферстаппен нервно засмеялся. Им стоило поговорить с Джорджем ещё десять лет назад. Добровольно, спокойно и без истерических танцев двух избегающих. Но он был легковерным идиотом. Легковерным идиотом, который отчаянно нуждался в любви отца, который никогда и никого не был способен любить. А сейчас… Сейчас ему было просто таки необходимо добраться до злосчастного гордеца, который также к нему не подошёл за эти десять лет, не нагнал, не прижал с целью поговорить, а не создать проблемы. Что иронично – попасть в его дом было до комичного легко. Макс думал… М, даже не так: Макс ждал, что его хоть кто-нибудь остановит, но чопорный консьерж, судя по всему предупрежденный, лишь кивнул и подсказал где прячется лестница. Рассел жил на третьем этаже, что очень в его стиле: не под крышей, но и не сразу над подвалами. Сухо, лаконично, скучно, с явным желанием избегать каких-либо трудностей. Один пролёт, второй, третий. Ферстаппен сам не заметил, как запыхался. Казалось, что его тянула наверх неизвестная сила, не дающая права на продых. Древняя, сильная, болезненная, разверзающаяся черной дырой где-то в области солнечного сплетения. Он зажал кнопку входного звонка, в ответ получил тишину. Он ещё раз зажал кнопку входного звонка, в ответ получил снова тишину. Тогда он забил кулаками по двери, как сумасшедший, и почти упал, когда двери открылись вовнутрь. – Ты бы ещё серенаду под окном спел, – язвительно буркнул Джордж, удержав его за плечо мимолетно, а после – пропустил в коридор. В руках у него была почти пустая бутылка вина. Макс сделал несколько шагов и обернулся на любимого соперника, закрывающего дверь на второй замок и прячущего ключ в изящную ключницу. Растрепанные волосы не первой свежести, затуманенный взор, двухдневная щетина, запах пота от золотистого в свете настенного бра торса, какие-то старые спортивные штаны. Это сбивало толку. Он ожидал встретить соперника, а видел перед собой… его Джорджа? Того самого, который уже в десять лет смотрел на мир так, будто бы был древним старичком, которого всё смертельно заебало?.. Голландец тряхнул головой, отгоняя наваждение и стягивая кроссовки без помощи рук: – Я тоже рад тебя видеть. – Безусловно, учитывая, что ты сюда приперся без… – Джордж клацнул пальцами, будто бы вспоминая слово, – а, точно, пилы… – Боже, да ты же пьяный в хлам, – осклабился голландец, прислонившись плечом к стене и насмешливо окинув того взглядом. – Вообще нет, – попытался чопорно отозваться британец, но громко икнул и мгновенно скуксился. Ферстаппен усилием воли не засмеялся: пьяный контрол-фрик Рассел – это что-то новенькое. На спонсорских вечеринках он обычно держал лицо лучше всех и, исходя из рассказов других, позволял себе расклеиться только в авто, везущем его в отель или домой. Типичный Рассел, скучный Рассел, выточенный пиар-командой Рассел. Не его Джордж. Британец в ответ тяжело вздохнул и указал пальцем на двери гостиной, после чего пошёл туда, пошатываясь и попивая вино из горла. «Я явно об этом пожалею», – выдохнул Макс в своей голове, ступая следом и неуверенно осматривая квартиру. Он искреннее считал, что его встретит сухой минимализм и английская сдержанность, но вместо этого дом Джорджа дышал уютом: много разных бра, стены цвета топленого молока, много дерева и стекла, встроенные в стену несколько стеллажей с книгами и лестницами, свежие цветы на журнальном столике, очевидно удобные диван и кресла напротив электронного камина… – Так какого черта ты приперся, Ферстаппен? – вывел из задумчивого глазения ленивый голос Рассела. Тот небрежно плюхнулся в кресло и сложил ногу на ногу. Картинно подпер голову рукой, невозмутимо и беззастенчиво демонстрируя красоту сухих, выточенных в спортзале мышц. Голландец нервно сглотнул, а после – напряженно сел на диван, расставляя ноги и опираясь локтями на колени: – Без понятия, – честно признался он, стараясь не встречаться с собеседником взглядом и не цеплять периферийным зрением отдельные детали его обжигающе соблазнительного домашнего вида. Собеседник же безмятежно поджал губы и издал какой-то невнятный звук, после чего хлебнул ещё вина и поставил пустую бутылку на пол рядом с собой. Макс провёл рукой по волосам, после чего сбросил бомбер на диван рядом с собой. Это было ошибкой. Заточкой под ребро ему прилетел вопрос: – Это моя работа или Келли так рада тебя видеть? – Джордж сосредоточенно пялился на его шею. Слишком поздно голландец понял, что засиял самым уязвимым местом перед голодным змеем, но отступать было поздно. И потому он откинулся на спинку дивана, уложил руку на спинку и аналогично сложил ногу на ногу, прежде чем ответил хрипло: – Твоя. Дорогой соперник лишь цыкнул: – Теряю хватку. В юности умел ставить на шее сердечко. «Ублюдок», – мысленно ощетинился Макс. Будь он помладше, то уже бы двинул под дых и разобрал засранца по косточкам. Но вместо этого он сел ровнее и обжег взглядом в ответ: – Ты хоть представляешь сколько ты проблем создал мне? – Я был зол, – пожал обнаженными плечами Джордж. – А ты заслужил. Повисло неловкое молчание, во время которого Ферстаппен в который раз почувствовал себя идиотом. Зачем он сюда пришёл? Чего он ожидал? Что Рассел вдруг смягчиться и перестанет быть язвительной задницей, любящей портить ему кровь, пуская по ней яд? Что он поймет, что едва ли бы он вот так срывался, если бы не был сломан аналогичным британцу образом? Смешно. В целом, он и не должен был понимать. А Макс не должен был срываться и ехать, не умея выносить давящую тишину приговора, который мог и не быть произнесенным. Теперь же ситуация попахивала эмоциональным БДСМ. БДСМ при этом голландец никогда не понимал, не любил и не практиковал, оставаясь адептом здорового жесткого секса по обоюдному согласию. И потому чувствовал себя ужом на сковородке, только сковородкой был диван, да и только. – Джин будешь? – разрезал тишину Джордж, рассеянно почесывая затылок и вытягивая длинные стройные ноги. – А тоник есть? – неуверенно переспросил Ферстаппен, чуть вскинув брови в удивлении от неожиданного акта гостеприимства. – Есть, – кивнул тот, опираясь на подлокотники и медленно вставая. Выпрямившись, он как-то злобно и одновременно отчаянно усмехнулся: – Малиновый. Тебе понравится. Голландец судорожно вздохнул и опалил спину любимого соперника тяжелым привычно немигающим взглядом, плетясь за ним и оставаясь готовым к любому исходу совместной попойки. Ну, почти, учитывая их историю. Их чертову историю, сломавшую обоим жизнь за границами их медийного фасада. – Прошлый мне не понравился, – зло отозвался Макс, когда они были почти у цели. Джордж в ответ едва не споткнулся и тут же вцепился в дверную раму. Не врезаться в него со всего маха стоило некоторых усилий, не положить теплые руки на явно прохладное сильное тело – ещё больших. – Почему? – хрипло спросил британец, пытаясь на себя напустить привычную ему отстраненность и открывая холодильник. – Сломанный нос и пара ребер помешали насладиться вкусом, – резанул Ферстаппен, чувствуя будто свинец в его жилах кто-то залил ледяной водой и теперь тот зашипел, распространяя мстительную уверенность, которая испарилась было при виде пьяного и совершенно разбитого соперника. Его Джорджа. – Вот оно как, – тихо произнес британец, замерев перед шкафчиком с бокалами. На столе уже стоял один, но после максовой отповеди появился ещё один. За ним – бутылка с тоником, резиновая формочка со льдом и лайм. – Не знал, что у малины такие свойства. – Я тоже, – поджал губы Макс, без спроса усаживаясь на высокий стул. – Ещё она заставляет заблокировать кого-нибудь и забыть о них. Желательно навсегда. – И как? Получилось? – горько спросил Рассел, не оборачиваясь и всё ещё прячась за действиями. – Нет, – честно выдохнул голландец, держа любимого соперника на взгляде, словно бы на прицеле. Тот на миг замер. Послышался глубокий выдох, плечи опустились, из формочки вылетел лишний кусочек льда, который тут же был брошен в один из бокалов. Джордж залил джин и лёд малиновым тоником, забросил лёд в морозилку и, наконец, соизволил подойти к высокому столу, ставя притом бокалы на него. – Почему именно сейчас?.. – спросил он, неловко пытаясь сесть. – Я зол, – Макс сделал глоток, удовлетворительно кивнул и добавил: – а ты заслужил. Британец в ответ лишь рассмеялся, выпрямившись и чуть откинув голову назад. – Встречный вопрос: а почему ты тогда полез ко мне с этой своей чертовой малиной? – не дрогнул голландец, но спрятал тревогу в бокале джин-тоника. – Примерно потому же, почему ты пялился на меня в душе и купался исключительно в трусах, – парировал Джордж. Теперь уж настала очередь Макса смеяться: – Боже… Всегда удивляла твоя самоуверенность, – он хлебнул ещё. Для храбрости. – Я не пялился. Рассел, наконец-то, сел. Подпер голову рукой, сделал пару глотков и мечтательно уставился на него, почти ничем не выдавая волнения. Какое-то время они молчали, а затем он вновь вонзил Максу фразу-нож под рёбра: – Ты же в курсе, что у тебя уши краснеют, когда ты пиздишь?.. Ферстаппен вскинул голову, нервно сглотнул, а после отозвался так, будто бы это не у него щеки запылали смущением: – А ты зубы заговариваешь, когда тебе дерьмово, но признать, что дерьмово – ссыкотно. Тут разобрались? – Пошёл на хрен, – улыбнулся британец, вскинув на него взгляд поверх бокала и сосредоточившись на поглощении коктейля. – Заманчивое предложение, но воздержусь, извини, – съязвил Макс. – Шутишь, как третьеклассник. – Избегаешь, как идиот. Они застыли, разглядывая друг друга и одинаково цепляясь руками за разделявшую их столешницу. Какое-то время они молчали, буравя друг друга взглядами, а затем Джордж встал и пошёл делать ещё один коктейль себе. Движения его были, м, неловкими. Словно у куклы на шарнирах, которая отчаянно пыталась сделать вид, что она не кукла, а настоящий мальчик, но вот незадача – настоящий бы не пролил джин и не долбанул бы бутылкой потом по рабочей поверхности так, что та чуть не разбилась. Тихо цыкнув, Макс встал, подхватил свой бокал и подошёл к Джорджу, тихо и ненавязчиво отбирая у него инициативу. Готовить джин-тоник он умел куда лучше. Готовить джин-тоник он мог, даже будучи смертельно уставшим, мертвецки пьяным и в опасной близости к полуобнаженному змею, готовому вот-вот обогнуть его шею и впиться зубами ради метки. В форме сердечка, конечно же. – Мне жаль, что этот ублюдок с тобой так обошёлся, – вдруг тихо произнес Рассел, прислонившись поясницей к металлу рабочей поверхности. Ферстаппен окинул его беглым взглядом: растрепанные волосы, пылающий смятением взгляд, опущенные плечи. Сейчас он напоминал самого себя, но не того вылизанного правильного мальчика с вежливой снобской улыбкой для камер, а разрушенного панической атакой на берегу Красного моря. Что-то в груди голландца нехорошо шевельнулось в ответ на это невероятное, почти сакральное зрелище. – Он своё уже получил, – бравурно осклабился Макс. – Но мы съехали с темы. Зачем ты тогда ко мне полез? Он деловито прошёл к холодильнику и достал лёд, делая вид, что напряженный взгляд Рассела его вовсе не волнует. Разбросал последние четыре кусочка по бокалам, обернул выжидающий взор на собеседника. – Тестировал границы, – пожал плечами Джордж. – И если бы ты мне не врезал, то я бы тебе засунул язык в рот ещё тогда. Ферстаппен на миг зажмурился. Это было, м, слишком. Слишком близко, слишком напряженно. Будто бы входишь в поворот на дождливом Нюрбургринге, не зная полетишь ли по трассе дальше или повторишь печальную историю Никки Лауды. Секунду он делал вид, что его очень интересует пропорция джина и тоника, после чего отставил бутылку, в один шаг сократил между ними расстояние и с лёгкостью впился в губы британца злым, нервным, обиженным, жадным поцелуем, от которого все внутренности собрались в неповоротливый ком. Джордж не сопротивлялся и это злило Макса ещё сильней, но остановиться он не мог. Влажный, медленный, чувственный поцелуй отдавал привкусом малины, можжевельника и разбитых границ, пьянящих куда больше несчастного бокала джин-тоника. Когда проклятый Рассел его Джордж легко потянул его футболку вверх, он также не сопротивлялся. У него просто не было на это больше сил, а потому, отодвигая вину в арьергард подсознания, Макс вернулся к его губам с куда большей, отчаянной жаждой, чувствуя, что что-то в нём умирает просто здесь и сейчас. Он понимал, что всё это очень-очень плохо, но ничего не мог с собой поделать. И что хуже – не хотел. Вместо этого он с грязным низким стоном скользнул влажным поцелуем по шее любимого соперника. Поцелуем-укусом впился в его плечо, ожидая, что это проберет Джорджа и тот ему врежет, ставя на место и напоминая, что уже не время и не место. Но тот в ответ перешёл очередную границу легко и непринужденно, словно бы через забор в одно движение перемахнул: бесцеремонно расстегнул его джинсы, облизал свою руку и коснулся его члена. Задвигал рукой так, что Макса едва не сложило в беззащитности желания, кое он так отчаянно пытался задушить в себе последние десять лет, доказывая, что он не омерзительный маленький педик себе самому и всему свету. Ферстаппен рвано выдохнул, опустив лоб на плечо Рассела, чья рука задвигалась лишь быстрей, словно бы приободренная его уязвимостью. Голландец чуть расправил плечи, низко застонал, резким движением облизал свою руку и влез в спортивные штаны британца, некстати раздражаясь насколько легко это было сделать. Джордж тихо застонал и задвигал рукой с нелепой скоростью, губами ища и находя его губы. Это было невыносимо. Это было опьяняюще. Это было тем, чего Макс не испытывал никогда и ни с кем. Формально он прямо сейчас углублял свою измену Келли, но эта измена чувствовалась куда более чистым актом, чем все пять лет их отношений. Влажное дыхание. Влажные опьяняющие поцелуи. Обнаженная кожа к коже. Низкие стоны. Неловкие смазанные движения рук. Это и сексом-то нельзя было назвать. Скорее первыми несмелыми пробами взрослой любви, хотя им обоим было под тридцать. Но Ферстаппену в эти моменты было так хорошо, так свободно, так бесконтрольно, что было решительно плевать, как и для кого это выглядело. Важным было лишь то, что они кончили с разницей в несколько минут. Целая вечность, если бы они были на трассе и соревновались за титул. Первым пришёл в себя Джордж. Растрепанный, румяный, кошачьи ленивый, он потянул пачку салфеток у себя за спиной, вытащил две и протянул пачку Максу. И вытирая руку, хрипло произнес: – Оставайся сегодня. В таком состоянии лучше никуда не ехать. – Ладно, – прошептал голландец. Уступать проклятому Джорджу Расселу оказалось чертовски приятно. Кто бы мог подумать, а?