Смертельное влечение

Некоторые истории представляют из себя ящик Пандоры, который может гнить в подсознании годами, пока их главные герои не ворвутся в твою жизнь и не превратят оную в перекресток кошмаров. Если бы Макс ворвался в его квартиру ещё пять лет назад, Джордж был бы в восторге, почти сразу простил бы его и думал о том, как бы устроить их отношения. Но сейчас им обоим было под тридцать, они десять лет рвали друг друга на трассе, у обоих были пятилетние романы с женщинами и одна ночь, которая выпустила из них кишки и заставила вытащить тот самый ящик Пандоры, который закрыть обратно уже явно не получится – хоть плачь, хоть старайся, хоть забивай терновыми гвоздями и обвивай колючей проволокой с пометкой «Смертельная опасность». Рассел потянулся к аптечке и вытянул из той таблетку аспирина, кою незамедлительно отправил в стаканчик с минеральной водой, пока Ферстаппен отошел к окну, картинно попивая сделанный им себе джин-тоник. – Честно говоря, я тогда чуть с ума не сошёл, когда Йос тебя забрал, – осторожно вбросил британец, размешивая аспирин в стакане. – Я тебе тогда прислал… – Тридцать сообщений, – закончил за него Макс, чуть повернув голову. – Я помню. – М, – только и смог выдать Джордж в ответ. Чистая и бескомпромиссная правда состояла в том, что он десять с лишком лет гадал, что же именно случилось в тот страшный осенний вечер, корил себя за опрометчивость первого юношеского желания, раздумывал, что бы было, поступи он по-другому, но спрашивать напрямую было как-то, м, странно? Когда они столкнулись уже в Формуле-1, Рассел был куда больше обеспокоен своим выживанием в Уильямс и тем, как бы выслужиться перед Вольффом, привычно разыгрывающим благодетеля, а на деле являющимся серым кардиналом королевы автоспорта. Ещё одна правда заключалась в том, что пока Макс его игнорировал – все было прекрасно, но потом Макс решил, что Джордж не заслуживает даже светлых воспоминаний об их трогательно-трагичной дружбе, ударив насмешками в тот момент, когда это выглядело максимально жестоко с его стороны. В тот момент в британце треснула последняя иллюзия относительно голландца, и он явственно понял одно: Ферстаппен целиком и полностью находится под каблуком папаши, так что нечего соваться к нему. Ничего, кроме боли, это не даст. А теперь вот. Теперь он Макс ворвался в его дом в тот самый день, когда его девушка временно съехала. И он сразу же расплылся, будто бы всю жизнь сидел у окошка и ждал волеизъявления. Рассел проследил за тем, как дражайший соперник нервно выдохнул, сделал глоток и вернулся за стол, всё ещё избегая его взгляда. Немного помедлив, он всё же решился на вопрос: – Когда ты сказал, что твой отец получил своё, что ты имел ввиду?.. – Ну… – Ферстаппен неловко провёл по затылку, взъерошивая волосы. Вздохнул, окинул взглядом свои ногти, попробовал откусить одну из заусениц и лишь потом решился: – Мне надоело, что этот урод портит мне жизнь и отрицает, что когда-то меня методично ломал ради того, чтобы я реализовал его мечты. Поэтому я сломал ему нос и сделал всё возможное, чтобы его больше не пускали в моторхоум РедБулл. – Вот как, – выдохнул Джордж, и наконец осушил стакан с аспирином, чувствуя, как алкоголь и отголоски схлынувшего адреналина стекают куда-то вниз, оставляя после себя лёгкий привкус металла во рту. Если быть искренним, британец всегда мечтал об этом. Представлял, как Макс в один прекрасный день перестанет искать у отца любви и поймет, кем Йос является на самом деле. Но верил ли он в это? Нет. В некотором роде это было тем же, что и мечта Кими получить автограф Айртона Сенны: мечта есть, пользы от неё – ноль, поскольку Сенна погиб задолго до рождения своего пламенного фаната. А теперь всё это было реально. И странно. И опьяняюще в некоторой степени. Откинув кудрявую челку за ухо, Джордж полез в холодильник. Нужно было что-то делать. Например, завтрак, который фактически уже должен был бы стать обедом. – Кушать будешь? – спросил он мимоходом. – Решил и дальше играть в гостеприимство? – неловко усмехнулся Макс. – Как джентльмен, я должен тебя накормить, – фыркнул британец, прячась за пачкой бекона и прозрачной глубокой тарелкой, в которой хранились куриные яйца. – Козёл, – беззлобно парировал Ферстаппен, обнимая бокал руками. – Сильное заявление для человека, который ворвался в мой дом, пьет моё бухло и украшает футболками мою люстру, – уел в ответ Джордж, исподтишка радуясь, что они на время вернулись к словесным дуэлям. – Будешь меня этим попрекать, да? – как-то странно, почти мурлычаще, произнес голландец, подперев рукой голову. – Нет, – кинул из-за плеча Рассел. – Выставлю счет и отправлю на e-mail РедБулл. – Тото будет в восторге, когда придёт ответ с переадресацией на него, – хмыкнул Ферстаппен. – Да пошёл он на хуй со своим восторгом, – отмахнулся британец, аккуратно размещая бекон на сковородке. – Готовься, кстати, к его настойчивым брачным танцам вокруг тебя в конце года. – С чего бы? – несколько удивленно свёл брови Макс. Джордж развернулся вполоборота и с блаженной улыбкой произнес: – Потому, что я уйду. – Из Формулы-1?! – недоверчиво вскинулся Макс. – Скорее из команды, – пожал плечами Рассел, вбивая яйца на сковороду. – Надо же, – Макс совсем не куртуазно сёрбнул. – То есть ты тоже решил зарядить в нос «папочке»? – Ну… Не было бы счастья, так ты помог. – Как именно? – Непосредственно, – язвительно отрезал Джордж, зарываясь в ящик с овощами в холодильнике. Яичница зашипела на сковороде, наполняя кухню ароматом, от которого у британца откровенно заныл желудок. Он мгновенно накрыл сковороду крышкой и начал мыть зелень, когда ему промеж лопаток прилетел вопрос: – Слушай, а что именно случилось, после того, как я рассказал Тото о твоей панической атаке?.. Рассел замер. Рассказать ему значило открыться и стать обнаженным до костей. Не рассказать – поставить коленями на колючие семена вины, чего бы не хотелось, учитывая то, что Максу было очевидно тяжело сюда приехать и открыться. Хм. Поэтому он сухо затараторил: – Он в очередной раз ткнул мне в то, что я зря место занимаю, я его ткнул в то, что он делает из меня второго Розберга, на выхлопе – или я побеждаю в личном зачете в этом году, или остаюсь без места в команде и он приглашает тебя. Просто прекрасная арифметика. Ферстаппен умолк и явно заёрзал, после чего возник рядом, отобрал нож и заговорил: – Ох уж эти влажные мечты Тото. Извини, конечно, но если у нас вечер откровений, то я скажу: я отказал Тото ещё в 2024 году и за эти годы моё отношение никак не изменилось. У меня есть команда, которая на меня дрочит и работает на мою победу, тогда как ваши… – он замер на мгновение, наблюдая за тем, как Джордж достал помидоры-черри. – Скажем так, я помню, как Вольфф вытирал ноги даже об Льюиса, когда у вас козлил болид в 2022. И об тебя как вытирал. Поэтому мне никогда контракт с Мерседес не был интересен, хотя он предлагал. Но я не хотел и не хочу, чтобы меня снова сделали вингменом для вытирания ног. К тому же… – он принял помытые помидоры на доску. – Ты и так считал меня сволочью, так что мне эти проблемы были ни к чему со всех сторон. Джордж молча выложил на рабочую поверхность козий сыр и оперся на закрытый уже холодильник. Макс спас его в Джидде и бегал вокруг него, злясь, так как боялся потерять – вау. Макс не хотел, чтоб он считал его сволочью – вау. Может, ещё Санта залезет через трубу раньше срока?.. – Неожиданно, – тихо ответил Джордж, наблюдая за голландцем сквозь длинную кудрявую чёлку. – Что именно? – хрипло переспросил Макс, исподтишка лизнув взглядом по сухому торсу британца. – Ну, то есть зацени, как это звучит: ты насмехаешься надо мной десять лет, выставляешь лицемером на камеру и флиртуешь с моим боссом, пользуясь нашими тачками для GT3, но не хочешь, чтобы я о тебе плохо думал, – насмешливо прошёлся Рассел. Ферстаппен в ответ тяжело вздохнул и уперся руками в столешницу, искоса наблюдая, как он выключил огонь под сковородой. – Послушай… Я не горжусь тем, как себя вёл. Ясно? И я всё ещё иногда вижу сны, где отец меня снова избивает и удивляется, что воспитал педика, так что не надо мне это всё вот так кидать в лицо, ладно?.. Джордж легонько прикусил нижнюю губу, преодолел расстояние между ними в один шаг и обнял Макса со спины, укладывая острый подбородок на его плечо. Пахло от него, если быть честным перед собой, просто изумительно. Мускус, что-то цитрусовое, чуть влажная кожа… – Я не буду с тобой играть в «Горбатую гору», так и знай, – неловко пробурчал голландец в ответ. – Н-да, до Джилленхола тебе далеко, – подытожил британец, но руку не убрал. А Ферстаппен оную не сбросил, просто продолжая делать салат. Интересно. Ещё интереснее, сколько бы они так простояли, если бы он не спросил: – Чего ты нажрался, кстати?.. Рассел с тихим фырчаньем всё же отлип от его спины и засуетился в поисках тыквенных семечек и оливкового масла. В шуршании он всё же удосужился ответить: – Мы с Кармен решили взять паузу в отношениях. Повисла неловкая тишина. – Оу, – только и смог выдавить из себя Макс, получая из рук любимого соперника баночку с тыквенными семечками. Джордж застыл напротив шкафчика с посудой с самым задумчивым выражением лица. Говорить о Кармен не хотелось. Да, британец понимал её, но нет, он всё ещё не мог смириться с тем, что одно его падение в бездну вод Красного моря запустило череду событий, которые привели сейчас к тому, что он почти занялся сексом со своим главным соперником за титул чемпиона мира и первой любовью по совместительству, которая прямо сейчас готовит на его кухне салат. Будто бы не было десяти лет отчуждения. Будто бы они действительно были старыми супругами, о которых часто любили шутить фанаты. Иронично. – Я надеюсь, что хоть это не из-за меня? – неуверенно спросил Макс, поливая салат маслом. Джордж зажмурился, вздохнул и лишь после отозвался: – И да, и нет. Я не скрыл от неё то, что я не… Блядь, – он развел руками. – Что я не совсем гетеро и что между нами что-то было. Но на всю историю меня не хватило. И она предложила паузу. Британец окинул Макса беглым взглядом, проверяя реакцию, а после завозился с тарелками. Ему бы хотелось, чтобы этот разговор был менее неловким. Или чтобы его вообще не было, если быть честным. Ферстаппен никогда не был мякоткой – ни в их общем детстве, где знакомство началось с максового оскорбления и джорджевого ответа в виде кулака в максов нос, ни в юности, преисполненной неуклюжего первого опыта нежных чувств, ни теперь, когда даже при учете изгнания Йоса он всё ещё был под давлением – Келли, команды, титулов, фанатов. Так что надеяться на сладковатую мягкость сейчас, даже после обмена чувственными поцелуями, вырвавшимися из взрослого нутра юношеским возбуждением, было бессмысленно. Хотя Макс и умел удивлять. Особенно Джорджа. – Я всё ещё не виделся с Келли, – хмуро сообщил голландец, неся салат на стол. – Тогда откуда столько ажиотажа вокруг моего засоса? – фыркнул в ответ Рассел. – Она ревнивая. Всегда такой была. В прошлом году я виделся со своей бывшей после гран-при Монако, так Келли позвонила мне раз пять, прежде чем мне это всё надоело, и я подбросил Дилару к её отелю. – Интересное поведение для женщины её возраста, – язвительно отозвался британец, ковыряя свою яичницу. – О чем ты? – недоуменно переспросил Макс, прожевав ломоть бекона и немного прикрыв глаза от очевидного наслаждения едой. Джордж на мгновение замер, чувствуя, как этот микрожест выжигается в его памяти. Непонятно как, но не особенно артистичный и игривый голландец умел очаровывать именно такой вот своей непосредственностью, замешанной на искренности и некой первобытности. Это сводило его с ума в юности, это сводит его с ума сейчас. Восхитительная стабильность. Кое-как собравшись с мыслями, он соизволил ответить: – О том, что моя мама так же само меня контролировала, когда мне было шесть лет и я мог бегать по Кингс-Лин до позднего вечера. Но это была моя и мне было шесть. – Ой, хоть ты не начинай… – отмахнулся Макс. – Да я и не начинаю, – пожал плечами Рассел. – Но Келли для меня изменчивая коза, успевшая повисеть на Льюисе, Карлосе и том русском… М… – Даниле, – недовольно напомнил голландец. – А я повисел на Диларе и ещё на нескольких гонщицах. Да и на тебе, если так подытоживать. – Как великодушно с твоей стороны, – фыркнул Джордж, сосредоточившись на салате. Келли Пике была известной охотницей на чемпионов, о чем он очень хорошо знал. Однажды они с Льюисом поехали вместе отдохнуть в клубе, как напарники и добрые приятели, и он поведал о неловком свидании с бразильской моделью, говоря, что больше лести слышал разве что от Тото, который любит восхвалять своих чемпионов, пока те ему полезны. Потому вопрос «как она соблазнила Макса?» в голове британца никогда не стоял. Он знал, как уязвим тот, когда речь заходит о признании, нежности и заботе. И знал, что зрелая стерва типа Келли легко бы оплела юного голландца своей паутиной. Проблема была лишь в том, что эта паучиха дала Ферстаппену то, чего тот хотел для себя больше всего – семью. Настоящую. С детьми. Даже несмотря на то, что ни были всё ещё не женаты. Мог ли он дать это Максу? Хороший вопрос. – Просто с некоторыми вещами в жизни приходится смириться, – пожал плечами Ферстаппен, оставляя последний кусочек бекона на закусь. – Боюсь, я в этом случае довольно предвзят, – фыркнул Рассел, прожевав последний кусок яичницы и встав к посудомойке. – С чего бы это? – как-то хитренько переспросил голландец. – А это важно? – вкинул бровь британец. – Да, – уж откровенно дерзко осклабился Макс, отправляя желток в рот. Джордж же спокойно помыл руки, умело выдерживая театральную паузу. Провёл влажными руками по волосам, а после в тон собеседнику отозвался: – Меньше знаешь – крепче спишь.

***

А спал Макс и вправду крепко, несмотря на то, что в чужих кроватях он старался обычно не оставаться. Это было слишком опасно, учитывая, что сны к нему приходили темные, жгущие и болезненные. Если он, конечно, пропускал таблетку для засыпания. Вылетая сегодня из дому, таблетки он, конечно же, не взял. Да, если говорить по правде, то вообще не рассчитывал оказаться в кровати Джорджа Рассела, заботливо завернутым в теплое и лёгкое, будто облачко, одеяло. После обеда они решили что-то посмотреть. Британец поставил Дискавери, стянул штаны и, как ни в чем не бывало, залез в кровать. Хорошо хоть в трусах. Макса в стыдливых скинни он тоже не пустил, что сначала напрягло, но потом он оказался под этим чертовым одеялом и забыл обо всём на свете. И потому, когда одеяло вдруг превратилось в холодные стены тюрьмы, Ферстаппен забыл, как дышать. За стеклом перед ним сидел отец. Он курил красные «Мальборо», с фальшивой небрежностью разглядывая сына и криво усмехаясь. Недобро усмехаясь. – Как я и говорил: ты просто мерзкий маленький педик. И что теперь? Выпятишь перед ним зад и отдашь чемпионство? Как мило с твоей стороны, – отец был неумолим. Как всегда. – Я его люблю, ты не понимаешь… – попробовал оправдаться Макс. Как всегда оправдаться, зная, что это ничем не поможет. Никогда не помогало. – О, так ты ещё и тупой, – вбросил Йос, и потянулся потушить сигарету, но не в пепельничке, а об лоб Макса через стекло, которое вдруг куда-то исчезло. Макс инстинктивно отшатнулся, но отца уже было не остановить. Будто бы пума, он перепрыгнул ограду, после чего одним хуком свалил его с ног. Левая рука стальным обручем легла на шею, правой же он уничтожал его лицо, что-то неразборчиво приговаривая. Макс не понимал. Он ничего не понимал. Как? Что с ним? Где он?.. Свет обжег его лицо, и вместо Йоса на нём была Келли. Неестественно скривившись, она раздирала его лицо огромными красными когтями, ласково напевая, будто бы колыбельную: – Ты мой! Мой! Мой, я сказала! Мо-о-ой… – Макс! Макс, проснись, – теплые руки легли на его плечи легонько тряхнули. – Макс, всё хорошо, это сон. Макс! Ферстаппен тяжело моргнул, чувствуя, будто веки залиты свинцом. Вместо отца или Келли над ним нависал взволнованный Джордж. – Где я? – слабо спросил он, пытаясь сфокусировать взгляд. Грудь саднила металлом, дышать было тяжело, тело полнилось привычным после адреналинового скачка едким опустошением. – В безопасности, Макс, это был всего лишь сон, – британец оставил легонький нежный поцелуй на родинке голландца над верхней губой. – Ты у меня дома. Мы тут одни. Ферстаппен тяжело вздохнул, после чего положил руки на плечи Рассела, безмолвно прося слезть. Тот подчинился и тихо дёрнул выключатель бра. – Водички хочешь? – будничным тоном предложил Джордж. – Да, спасибо… Кровать скрипнула, по паркету застучали голые пятки. Очевидно, британец встал. Макс потёр глаза кулаками, а после перекатился на бок и тяжело сел на кровати. Это было унизительно и одновременно, м, нормально? Джордж не задавал вопросов ни в детстве, когда всучил ему обезболивающую мазь, ни сейчас, когда вернулся в спальню со стаканом минералки и какими-то таблетками. – Это «Аттаракс». Он поможет уснуть, – мягко произнес он, передавая стакан, после чего выдавил таблетку из блистера. – Это от тревоги. – Знаю, – кивнул Макс. – У меня такие же. Только дозировка больше. Джордж снова ни о чем не спросил. Только положил блистер на тумбу, стоявшую с его стороны кровати, и тихонько ушел на свою сторону. Это было страшно неловко, но одновременно с этим… Комфортно? Да, можно определить это так. – Иди-ка сюда, – Рассел развернул объятия. На миг Ферстаппен затих, сосредоточенно покусывая нижнюю губу, а после всё же уступил, ложась к любимому сопернику под крылышко. И не заметил, как уснул. Снова.

***

Утро потревожило Джорджа мягкими губами, трепетно прижимающимися меж его лопаток, покуда сильная рука обвивала его талию, держась так, будто бы он был единственным, за что вообще стоит держаться. Судя по ровному дыханию, Макс всё ещё спал, умиротворенный таблетками, и сон тот был довольно тих, ровен, спокоен и безоблачен. Это меньшее, что он мог сделать для него в их-то положении. Их неопределенном положении. Всего каких-то две недели назад всё было ясно с ними. Джордж Рассел и Макс Ферстаппен – основные претенденты на титул чемпиона мира в 2026 году, идущие в ногу и не желающие уступать друг другу ни одного дюйма трассы. Один в белом весь из себя белый герцог, другой – в этом своём разъедающим глаза электрике. Один считает в уме задачки, другой – следует своим львиным инстинктам. Классика. То, что фанаты Формулы-1 любили ещё с тех времен, когда соревновались Ален Прост и Айртон Сенна. Кем были они теперь?.. В первую очередь, изменщиками. Либо себе юным, которые десять лет назад предали зародившиеся чувства, либо свои нынешним партнершам, явно незаслуживающим, чтобы их парни за их же спинами целовали друг другу плечи. Во вторую очередь, соперниками, которым буквально на этой неделе предстоит вылететь на гран-при Майями и делать вид, что и вправду готовы порвать друг друга в борьбе за злосчастный кусок металла, именуемый кубком. В третью очередь, они были… Кем? С собою Джордж мог быть хоть сколько-то откровенным. Он любил этого засранца, ворвавшегося вихрем в его жизнь и настойчиво не желающего из неё уходить. Любил его неловкие попытки флиртовать, обычно больше смахивающие на подъебы. Любил насупленные брови, пухлые губы и эту чертову родинку слева. Любил его живой азартный ум. Любил кипучую энергию, пронизывающее сильное тело. Любил трогательную уязвимость к ласке, прячущуюся под броней из сарказма и неловкой агрессии. Мог ли быть с ним? Возможно, но не сейчас. Ведь если вычесть из уравнения день вчерашний, отдающийся в висках болью, несмотря на выпитый заранее аспирин, Макс всё ещё был несвободен. И под несвободой всегда следовало понимать даже не Келли Пике, как таковую, а контроль, власть, зависимость, коей она подменила жажду одобрения отцом на жажду одобрения ею. Да и соперничества никто не отменял. При всей любви уступать свою мечту Джордж был не готов. Увы. Он тихо пошевелился, попытавшись снять с себя руку сладко сопящего Ферстаппена, но тот лишь крепче его стиснул, сонно бурча: – Ну! Ещё пять минуточек, пожалуйста… – Засранец, – сокрушенно пробурчал Рассел. – Сам такой. – Может я в туалет хочу. Почем тебе знать? – Потерпишь, – нагло заявил Макс. Судя по тону, он улыбался, прижимаясь ещё крепче и неосознанно выказывая своё неравнодушие весьма красноречиво прижимаясь бедрами к накачанным ляжкам Джорджа. – Говоришь так, будто бы сам потерпел бы, – съязвил британец, краснея, как школьница в раннем пубертате. Не то чтобы его смущало возбуждение, обнимавшего его парня, которого он, по-своему же совсем недавнему признанию перед собой, любил, но. Просыпаться с парнями он не привык. Не в таком смысле. – Чего не сделаешь ради принцессы, – проворковал Ферстаппен с жутким голландским акцентом. – Я тебе не принцесса! – сварливо пробурчал Рассел и от души пнул постельного соседа задницей. Послышались сонные сварливые квохтанья уже на чистом голландском и что-то Джорджу подсказывало, что в них не было ни одного цензурного слова. Впрочем, раскаяния это ему не добавило, а потому он быстро слез с кровати, подхватил свой халат и с негромким свистом умчался в душ. Что же? Чем бы это ни было, они всё равно ругались, как старые супруги. Уже.