Смертельное влечение

У судьбы было своеобразное чувство юмора. Иначе как объяснить, что среди всех возможных вариантов развития событий и выборов он поселился по соседству с Расселом да ещё и попал тому на глаза так некстати? Или кстати. Макс лениво перевёл взгляд на британца, который не отрывал глаз от плазмы, на экране которой ссорились Шрек с Фионой, и деловито доедал остатки путина, пытаясь собрать из картонного контейнера, как можно больше соуса. Вид у него был при этом абсолютно домашний и естественный, будто он каждый день так валяется со своими соперниками на гриде и смотрит мультики. Поразительно. – Говорят, что зумеры выбирают Шрека вместо диснеевских принцев, – заявил Джордж, когда Шрек уже засел с Ослом тосковать по суженой и искреннее ошибаться в ней и чуточку себе. – Это ещё почему? – мягко поинтересовался голландец, не отрывая при этом взгляд от танца теней от ресниц на щеках британца. – Ну, хотя бы потому, что Шрек едва ли не единственный из принцев, – он изобразил кавычки испачканными в мясной подливе пальцами, – не требовал, чтобы принцесса под него подстраивалась, а скорее очковал, что не подойдет ей и заботился о ней. – Но она же всё таки стала огром, чтоб быть с ним, – мягко возразил Макс, параллельно ворочаясь, чтобы лечь удобнее и при этом не перевернуть съестное на постель. Ещё полчаса назад они с удовольствием ссорились из-за его еды в прихожей номера, а теперь вот перелезли на большую и мягкую кровать в спальне. Рассел сварливо заставил его снять любимую футболку с логотипом РедБулл и узкие джинсы, после чего кинул в него своими запасными спортивками и заказал им снеков и соков в номер, после чего они вдруг оказались сложенными вповалку среди моря еды и смотрящими все части приключений Шрека и это было… Комфортно?.. И очень странно. – А как бы она ещё могла занять подобающее положение? – не сдался Джордж, потянувшись к брускете с сыром дорблю и грушей. – Смотри, Фиона – единственная дочь в семье короля, поэтому ей абсолютно точно грозил династический брак с туповатым нарциссом Чармингом, который хотел стать королем и плевать хотел на её потребности. При этом она не глупая и имеет нетипичные навыки для принцессы, которые делают её уже слишком большой для отведенных рамок… – И что это меняет? – фыркнул Макс, игнорируя ощущение, что его в кои-то веке перестал бесить идеальный британский акцент любимого соперника. – А то, что она была бы несчастна, так как ещё со старта не похожа на типичную принцессу, – чопорно провёл пальцем в небо Рассел. – И к тому же, она явно лидер по натуре, что не понравилось бы Чармингу. Поэтому выбор быть хозяйкой болота для неё лучше, чем выбор быть династической женой. Ферстаппен нахмурено потянулся за вишневым соком. В словах британца было рациональное зерно, но поспорить с ним хотелось почти так же сильно, как и куснуть за мясистый бок, чтобы перестал играть в джентльмена-аналитика. А потому: – Но при этом она потеряла семью и дом, где родилась. – Это называется «сепарация», Ферстаппен. Твоя мелкая тоже такое учудит, поэтому я бы на твоем месте уже начинал думать об этом, – наставнически выдал Джордж, пожевывая брускету с громким и нетипичным для него чавканьем. – Слушай, моей мелкой всего лишь годик. Всё, что она может учудить – это наставить на моей футболке пятен, пописать мимо горшка и попробовать оторвать хвост Сесси, которая уже не знает, куда от неё деваться, – сварливо отозвался Макс, натягивая одеяло до подбородка вопреки не иллюзорной возможности опрокинуть их вкусности. – Сесси? – недоуменно переспросил британец, садясь ровнее и опираясь спиной на ортопедическую подушку. – Одна из моих кошек, – буднично объяснил голландец. – И сколько у тебя ещё котов? – мягко поинтересовался Рассел, внимательно смотря на собеседника сверху вниз. – Трое: Джимми, Сесси и Донателло. Я их завёл ещё когда только начал жить в Монако. Отец тогда подбил меня на большой чемпионский дом, но, честно говоря, мне в нём было одиноко… – И ты завёл котиков? – И я завёл котиков, – кивнул головой Ферстаппен, периферийным зрением наблюдая за реакцией Джорджа. Тот вдруг игриво усмехнулся и спросил томно: – Ну, и как оно быть королём личного прайда, лев ты наш нидерландский? – Прекрасно, честно говоря. Я бы хотел ещё больше котов, но не с моим графиком, ты же понимаешь, – тепло выдохнул Макс. – Понимаю. Я иногда скучаю по ферме отца. У нас было целое стадо овец, несколько коз и куры. А от петуха у меня до сих пор шрам на боку, – поддержал разговор Джордж, и ткнул пальцем на короткую белую полоску на боку. – И что случилось с тем петухом? – понизил голос до интимного шепота голландец. – Отец забил его на суп, увидев, как я улепетываю в слезах и с кровью на животе. Ферстаппен смущенно замер. Ему вдруг остро вспомнилось, как он однажды полез погладить собачку, та его укусила, и он получил от отца оплеуху за то, что полез к ней. Было очень обидно. – И ещё я немного умею водить трактор, – буднично вбросил Рассел. – Пока не стало понятно, что я гожусь и по возрасту, и по навыкам для картинга, я искреннее считал, что буду фермером, как папа. Не то чтобы я жалуюсь на нынешнюю жизнь, но ферму я когда-нибудь хочу. Это успокаивает… – Можно вопрос?.. – осторожно перебил его Макс, переворачиваясь на бок и подпирая голову ладонью. Джордж нежно проследил за его движением, немного поджав губы, что показалось до чертиков интимным. Интимнее даже того факта, что они полуобнаженные лежали почти впритык на кровати: – Попробуй. – Почему ты тогда решил дружить со мной? Ну, когда мы ещё гоняли в младших сериях, – почти шепотом спросил Ферстаппен. Рассел вдруг стал, м, серьёзнее. Он сделал глоток апельсинового сока, а после уже ответил: – Макс, моя жизнь тогда тоже была несладкой. И мне нужен был друг, который меня поймет потому, что тоже тащит на себе слишком много. К тому же… Я не знаю, как ты это воспримешь, но: я почти сразу понял, что тебя бьют. Бьют не за те результаты. Как на меня молчали, когда я приезжал вторым или не дай бог в конце пелотона. И я чувствовал, что ты ходишь в тех же ботинках. И что тебе нужен друг, поэтому… – То есть ты меня пожалел, – горько прошептал Макс, перекатываясь на спину. Это было внезапно больно. Очень больно. – Жалость и эмпатия – это немного разные вещи, котик, – сварливо отрезал Джордж. Некоторое время они молчали, переваривая услышанное. Когда же Шрек на экране поцеловал Фиону, Ферстаппен всё же решил разрушить эту неловкую тишину: – Знаешь, я всегда считал себя маленьким. А теперь получается, что я взрослый и приходится принимать взрослые решения… И я не ебу, что мне с этим делать. В ответ британец лишь затрясся от хохота: – Ты? Маленький? Ой, не могу… Голландец раздражено сел и пнул его легонько кулаком в плечо: – Это не смешно! Я тут, между прочим, самым сокровенным делюсь, а ты ржешь… – Нет, котик, это смешно, – простонал Джордж, запивая сухость в горле соком. – Потому, что ты никогда не был маленьким. – В смысле не был? – недоуменно застыл Макс. Британец же сел по-турецки, потянулся за ролами с креветками и заговорил в этой своей раздражающей джентльменской манере: – Мы с тобой строим карьеру с детства. Те, что нормальные дети получают хорошо, если в колледже, мы получаем, ещё не успев закончить младшую школу. А ещё добавь к этому свою жизнь с ебанным психом, прикрывавшим свою вавку живым ребенком, и мою жизнь под грузом ожиданий отца в купе с братом, за которым я донашивал вещи и терпел его зависть из-за того, что я мог гонять, а он нет из-за возраста… – Никогда не думал о том, каково тебе тогда было, если честно. Мне казалось, что у тебя всегда была нормальная семья, – виновато процедил Макс, отворачивая взгляд. – Ну… Я не то чтобы склонен жаловаться или что-то рассказывать о том времени, – пожал обнаженными плечами Джордж. – Это бессмысленно. Другим тоже тяжело… Голландец застенчиво оперся на локти, а после оперся уже ладонями в матрас и в одно движение сел, напряженно поправил подушку и: – Иди-ка сюда, – приказал он, раскрывая объятия. – Ты издеваешься? – пробурчал Рассел, глядя на него исподлобья. Из-под этой своей манерной челки. – О своём упрямстве будешь напоминать кому-нибудь другому, осёл, – безапелляционно отрезал Ферстаппен. – Вообще-то, я принцесса, – неловко поджал губы британец, но в объятия перелез. – Угу, Фиона, – иронично фыркнул голландец, нежно проводя по плечу Джорджа шершавыми пальцами. Тот в начале напряженно смотрел на экран, а после – шумно выдохнул и медленно повернул голову к нему. Его губы были очень-очень близко. Так, что сердце предательски забилось в три раза быстрей. Свет экрана казался несколько интимным и ласкающим правильные черты лица британца. Макс всегда считал его красавчиком, но сейчас в нём было нечто особенное. Ещё более красивое. И быть с Джорджем сейчас казалось едва ли не самым естественным, что у него было с кем-либо когда-то, но это было так странно. И возбуждающе. И странно. Все отношения Макса обычно развивались громко, стремительно и местами он сам не понимал, как в них попадал, поэтому вся эта болтовня о мультиках, эти снеки, эти мягкие губы – это было невероятно странно. Но ещё более странно, что ему в кои-то веке было не стыдно. И потому Ферстаппен шумно вздохнул, положил свободную руку на нежную шею Джорджа и растворился в мягком, чувственном поцелуе, от которого этот вечер стал ещё лучше.

***

Это был самый большой провал в её жизни. Сойдя с самолёта в Монако, Келли раскрыла элегантный черный зонт и тихо прошла к авто, которое уже ожидало её. Водитель открыл перед ней дверь, придержал тот самый зонт и спрятал оный в багажник, как только хозяйка села. Бразильянка же откинулась на сидении и безжизненно уставилась в окно, гадая, что же она упустила и когда же всё пошло не так. Ведь она так старалась. Строила их отношения. Создавала семейную атмосферу. Но Макс всё равно покидал её. Медленно, жестоко и неотвратимо. И хуже всего было то, что он даже не смотрел на других женщин. Анна, Алиша, работницы паддока – никто не получал его особенного внимания. С ними Макс был таким, каким со всеми – компанейским увальнем, который так сильно влюблён в свою работу, что не замечает насколько же он привлекательный, насколько естественный, насколько особенный. А это значило одно – та страшная Она была вне паддока. Бессовестная, беспринципная сука, поставившая засос на шее её – Келли! – мужчины. Да, так женщина ничего была ей не должна, но это никак не спасало ситуацию. «Так что? Ферстаппен на тебе думает жениться или у меня будет очередная внучка-бастард?», – пестрел в голове вопрос отца. Нельсон был жестоким в своей позиции, но он был прав. И мать была права, когда говорила, что с гонщиками связываться не стоит. Но Келли была от природы упряма. Она считала, что сможет по-другому. Но нет, не может. И если отношения с Данилой Квятом были обречены с самого начала, так как тот был абсолютным нулем, то Макса она аккуратно и последовательно лепила под себя. А теперь вот он был с нею физически, а душою с той Другой и ни одна уловка из классического арсенала никак не улучшала ситуацию. «Соберись, Келли», – велела себе Пике и наконец достала смартфон. Было крайне необходимо узнать имя той шлюхи и изучить её. И уж если Макс так старательно скрывал любовницу, то это значило одно – время прибегнуть к крайним мерам. Именно поэтому она провела пальцем по экрану и набрала номер единственного человека, могущего сейчас помочь: – Джефферсон, мне нужно, чтобы ты сегодня заехал ко мне. Есть неотложное дело, – деловито начала Келли, не здороваясь. – Понял. Я до семи занят, могу в восемь. Подойдет?.. – послышалось из трубки. – Более чем, – улыбнулась бразильянка. – Тогда до встречи, мэм, – отозвался мужчина на том конце. – До встречи, – скрывая торжество, произнесла Келли и завершила звонок. Если шлюху нельзя было найти самостоятельно, то нужно было передать это дело в руки профи. Личного частного детектива, например.

***

Он пришел и во вторник, и в среду, и в четверг. Застенчивый, с пристыженной улыбкой и пакетом умеренно вредной еды, Макс появлялся на пороге его номера и предлагал посмотреть ещё какой-нибудь мультик. Во вторник Джордж вскинул брови и с кривой усмешкой запустил голландца в свой номер и свою кровать, после чего они до поздней ночи смотрели «Суперсемейку» и дрались на палочках за последний ролл с крабом и лаймом. В среду Джордж заметил, что у них одинаковые вкусы на вино, но послевкусие они так и не чувствуют, деля вина на «о, прикольно» и «фу, какая гадость». В четверг же Джордж сам набрал здоровой еды и притащил в кровать буквально за пятнадцать минут до того, как смартфон взорвался неловким: «Может пересмотрим «Рататуй»?». И Рассела не пугало то, что Ферстаппен возвращался к нему снова и снова. Его пугало то, насколько им удобно в быту, и то, что он представлял отношения с этим барбосом с социальной грацией танцующего медведя. А это уже был звоночек. Нет, он не чувствовал себя больше виноватым перед Кармен, так как уже знал, что честно с нею поговорит и отпустит её уже на следующей неделе, когда их графики сойдутся. Но да, его волновало то, что Макс, в отличие от него, всю жизнь носил на спине репейники, которые просто так не сбросишь. А ещё – тот факт, что он едва ли не впервые развивал фактически отношения с человеком, который перебывал в уже устоявшихся отношениях. Устоявшихся отношениях, где уже были дети. И наличие малышки Лили было прекрасным и с нею Джордж не собирался конкурировать, но вот Келли – это другое дело. Какой бы Пике не была хищницей, она всё ещё была социально приемлемой для Макса. Богачка из гоночной династии, которая присвоила себе ребенка из гоночной династии и теперь держалась за него всеми силами. Причем держалась не лучшими методами, ибо даже если опустить факт рождения ребенка с целью удержания мужчины, Ферстаппен реагировал на абсолютно естественные вещи, как шестилетка, которому подарили вожделенный байк на радиоуправлении, что было настолько красным флагом, что в Феррари бы померли от зависти к столь насыщенному оттенку. И думать об этом было невыносимо, поэтому Джордж малодушно выбрал не думать. Хоть раз в жизни, хоть на несколько вечеров, а уж тем более в этот, когда они смотрели на приключения крысенка Реми в ресторане «Густо» и такой большой, холодной и безопасной дистанции между ними не хватало. Мягко говоря. Рассел привычно устроился на больших подушках, тогда как Макс подложил под спину и голову, м-м-м, его? И он был не против. Он просто смотрел мультик, неосознанно оглаживая пальцами подёрнутые светом экрана ключицы Макса, и растворялся в моменте. – Всегда нравился этот мультик, но хорошо, что мы поели, – мягко проговорил Ферстаппен с катастрофическим голландским акцентом, немного запрокинув голову так, что всё тот же свет очертил его несколько квадратную челюсть и чертову родинку в уголке пухлых, чертовски аппетитных губ. – Это да. Я его в своё время пересматривал каждый раз, когда не хватало мотивации. Особенно в первый сезон в Формуле-2, когда мне страшно не везло, а денег всё ещё не хватало. Как и уверенности, что Вольфф заберет меня из той богом забытой серии, – прикрыл неловко стекающее по жилам возбуждение Рассел, и силой воли перевёл взгляд на экран. Но Макс не сделал то же самое. Вместо этого он спросил: – Как он, кстати? – Сливает мои секреты Льюису и целует в задницу Кими, который уже не знает куда деваться от него. Как обычно, в общем, – горько отозвался Джордж. – Какие секреты? – голландец мягко вернул его руки на свои ключицы. – Мм… Мы с тобой всё ещё соперники, – попробовал соскочить британец. – Соперники, которые смотрят вместе мультики и пихают друг другу языки в рот, – фыркнул Макс, не сдаваясь. Как всегда. – Это что-то техническое или стратегическое? Британец замялся. Он подсознательно понимал, что Ферстаппен не станет сплетничать, дабы его унизить, но какое бы это было, м, унижение сказать, что твои успехи тесно связаны с тем, что ты оказался под интеллектуальным крылом легендарного гонщика времен старой Формулы-1, когда талант был превыше техники и шанс умереть на трассе был куда выше, чем сейчас. – Ни то, ни другое, – уклончиво ответил Джордж. – Это личное и я… Понимаю, что это будет хуже, чем претензии на тему того, что я побеждаю из-за самовоза. – Ох уж эти претензии о самовозе в технологическом спорте, где буквально есть кубок конструкторов, присуждающийся за лучшую машину, – язвительно проворчал Макс. – Всегда это возмущало, хоть иногда и у самого соблазны обвинить были. Но, так или иначе, эти претензии обычно летят от тех, кто не носил наши ботинки, поэтому плевать. – Легко говорить так, когда ты чемпион, – помрачнел Рассел. – Ну, вообще-то, действующий чемпион у нас Ландо, да и не в этом дело, – возразил Ферстаппен. – А ты жопу рвал все эти годы, чтобы сейчас выигрывать, и чтобы ты знал – я не считаю тебя плохим гонщиком. Учитывая текущие регламенты, ты для меня единственное, что остается интересным в этой, кхм, Формуле-Е на стероидах. – Люблю твоё высокомерие относительно текущих регламентов, – фыркнул британец. – Люблю сложности, но не такие. На том же Нюрбургринге мне в прошлом году было куда интереснее. Да и двадцать четыре часа Ле-Мана всё ещё заманчивая перспектива, – пожал плечами голландец и лёг снова ровно, незаметно переместив руки со своих ключиц на ребра. – И гоночные капризы, – иронично поджал губы британец. – А что ещё любишь? – чуть повернув голову в сторону и якобы между прочим поинтересовался Макс. – А тебе всё скажи, – парировал Джордж, чувствуя, как по телу расползается… Смущение?.. – Я очень любознательный, – тоном оскорбленной невинности от души брякнул Ферстаппен. – Это вряд ли. Иначе бы не тягал мои спортивки уже третий вечер, – вдруг озарился томной идеей Рассел. – Неужели тебе не нравятся твои же спортивки? – злобно сел и обернулся голландец. – Да, они очень уродливые. Снимай! – неожиданно даже для себя скомандовал британец. – Ах так! – Именно так, – понял, что уже поздно идти на попятную Джордж, в то время, как азартный и раззадоренный донельзя Макс вдруг завозился с штанами в мягкой полутьме. Честно говоря, он ничего такого не имел ввиду. Он ожидал, что голландец сейчас впадёт в ступор и робко замолчит или заворчит, набросает тонну претензий и соскочит с темы, но… Но этот засранец стянул его штаны, встал на кровати и вопросил: – Трусы у меня хоть нормальные или недостаточно дизайнерские, как на твой тонкий вкус, принцесса? – Ужасные, снимай, – буркнул Джордж и, покуда Ферстаппен не сориентировался, схватил его за голеностопы и дёрнул так резко, что тот рухнул, как подкошенный, обратно на кровать. – Ты редкостный засранец, Рассел, – заворчал Макс в груде одеял, возясь со своим нижним бельём, словно бы угорь на сковородке. – А ты реагируешь на все мои провокации, – парировал британец, стягивая попутно свои спортивки вместе с приемлемо дизайнерскими трусами. Это всё было страшно неловко, но надо же было с чего-то начинать, раз уж они уже ссорились, как старые супруги?.. – Ещё скажи, что тебе это не нравится, – голландец в пылу азарта вдруг сел к нему на колени и сварливо пнул на подушки. Его мягкие волосы торчали во все стороны, глаза пожирали его губы, под серебряной цепочкой сладко билась жилка, а тело источало дивный аромат отголоска его геля для душа, смешанного с естественным запахом. – Да нет, что ты… Мне это очень нравится, – хрипло проговорил Джордж, аккуратно обхватывая лицо Макса и проводя по губам большими пальцами. – Насколько? – в тон ему спросил Ферстаппен, оттягивая неловкий момент, если судить по бешенному стуку его сердца. – Настолько, – выдохнул в его губы Рассел и без промедления затерзал те мягким, чувственным поцелуем. Макс не сопротивлялся, как и в прошлый раз. Более того – он отвечал. Он отвечал со всем пылом, коего у него всегда было предостаточно, и каждое движение языка, каждый сцелованный стон, каждое микродвижение бедер отдавалось насыщенными электродами прямиком в пах. Джордж, откровенно говоря, не знал, что делать, и чувствовал себя девственником, которому вдруг досталась первая красотка школы. Но его спасало лишь одно – знание, что для голландца подобная близость тоже впервые. Это льстило и весьма подстёгивало к дальнейшим действиям, а засим он скользнул рукой и обхватил их обоих. – Попробуем? – робко поинтересовался Рассел, заглядывая в глаза Ферстаппена. Тот нервно облизал губы, колеблясь мгновение, но всё же кивнул в согласии: – Да, – и обхватил его руку, попутно возвращаясь в поцелуй. Они задвигались медленно и осторожно, стараясь найти общий ритм и вычислить грани совместного удовольствия по вздохам. Когда с губ Макса сорвался тихий гундосый стон, Джордж понял, что они на правильном пути и прибавил скорости, плотности, жгучего взаимного желания, которое у них некогда так жестоко отняли. Комната наполнилась вздохами, стонами, напряженным электричеством чувств. Движения стали рваными, резкими, мешающими в себе оттенки боли и беззастенчивого удовольствия. Джордж не посмел отказать Максу в его стремлении укусить его за плечо, когда финал был так близок. И когда удовольствие закрутило их в слитый воедино вихрь, оба уже знали: так просто это не закончится. И дело было совсем не в запретной близости, а в пусть всё ещё и не высказанных, но… Чувствах.