«Люпен, за нами хвост»

      Ему было лишь восемнадцать, а для него жизнь уже была кончена, притом загублена своими же руками. Теперь он был навсегда заперт в доме отца, так как вновь выпустить его "на волю" родитель бы просто побоялся. Справедливости ради, сын и не возражал. Так называемый ребенок, по своей инициативе, приковал себя к кровати, ведь дееспособным он себя более не признавал. Всё, что он мог делать — это сожалеть!       А начиналось то всё прекрасно! В свои четырнадцать мальчишка подавал большие надежды, перед ним были открыты все двери. И внешне это было так, но вот что не было никому ведомо — это страх, который испытывал мальчик перед своим собственным интеллектом. Пугал и темп его развития, отдаляющий его от сверстников, и те планы, которые для него УЖЕ разработал отец на пару с обучающими его профессорами. Судьба, казалось, ему предрешена!       Решение отправить мальчика в Америку виделся компромиссом для обоих сторон. Отец обеспечивает — сын же "ищет себя". Знай бы родитель, что станет с его чадом, он бы сам запер того в своём особняке.       Тот груз, тот тлен, который царил внутри мальчика был ведом лишь ему одному. И переезд в Америку — подальше от дома был запланирован сыном с самого начала. Мальчик уже давно спланировал: по какой "дороже" пойдёт. «Исключить из жизни всё, кроме удовольствий», — такова была ЕГО борьба. Плотские утехи, дурманящий сознание алкоголь, и главное БЕЗДУМНЫЕ развлечения — всё это бы сблизило его, может с неправильными, но сверстниками! Хотелось максимально растянуть период полного овладевания своей жизнью. Всё, чего он искал, это способ не думать, не развивать интеллект хотя бы какое-то время. В таком "безумном" для юного тела темпе прошли три года. Но вот пошёл четвёртый...       Было бы милостью сказать, что после этих трёх лет его организм был просто "изношен". О, нет! Внутренности этого... Нет не человека, этой "оболочки" были истерзаны, прокручины, размолоты до такого состояния, что хватило бы ОДНОЙ болезни, чтобы организм пал.       Этого просто не могло НЕ случиться. И той самой болезнью стала обычная простуда, переросшая в нешуточную пневмонию. Простуда лишь запустила этот процесс, пневмония же поломала все тормоза, начав полное самоуничтожение "хозяина". Ох, если бы страдали только лёгкие! Печень стала первой, кто присоединился к самоубийству "хозяина". За ней последовали и остальные органы.       "Хозяин" же этого не признавал. Он до последнего не оставлял своего гедонизма: он продолжал упиваться алкоголем и заниматься сексом буквально до последнего вздоха. Когда же даже собственные мозги начали требовать остановиться, то в ход пошли и первые в жизни наркотики. Да, один "хозяину" не помог, как и впрочем все остальные.       Понятие целостности своего же тела (своего же "сосуда") стало потихоньку размываться. Он не соотносил себя со своей же "оболочкой". Потому его СИЛЬНЫЕ внешние изменения волновали только его окружение. В момент, когда даже у "своих" он стал ассоциироваться лишь мерзостью, он и был изгнан. Его "сосуд" недолгое время где-то бродил, пока одним зимним вечером не провалился под лёд.       Эта "оболочка" оказалась на краю обрыва и, казалось, уже спрыгнула с него, но именно в этот миг к ней снизошёл ангел. Вернее будет сказать падший ангел.       Этот с виду обычный американец по призванию своему был искусным стрелком, на данный момент охранявшим тройку самых страшных людей Америки — верхушку наркокартеля. Люди "его сорта" не должны... Хотя, нет, НЕ МОГУТ видеть цену людской жизни, так как ежедневно её либо забирают, либо измываются над ней, продавая наркотики. Но именно этот стрелок имел за душой пару секретов, отличавших его от послушных винтиков системы.       И именно в эти, важные для "оболочки", мгновения смуглые руки впервые за столько лет не были вынуждены держать винтовку. Именно он заметил и предотвратил трагедию. Выплыв из ледяной воды, стрелок своими устами вдохнул жизнь в гедониста, посредством искусственного дыхания. И только после этой процедуры, стрелок пригляделся к тому, ЧТО он спасает.       "Оболочка" не ве́дала, что было на уме у этого "ангела". Она могла лишь опираться на то, что сама ощущала. А внутри, впервые за столько лет, всё успокоилось? Именно на руках этого незнакомца "оболочка" впервые ощутила облегчение, покой, умиротворение — всё то, что "дорога сплошных удовольствий" не обеспечила ему за три года.       Оклемавшись, телохранитель видно понял: насколько скоротечной может быть жизнь спасённого. Он взял на руки пока ещё дышащее хоть и с трудом тело и понёс к ближайшему госпиталю. На пороге учреждения "сосуд" медленно стал терять сознание, но перед полной пропажей послышался голос прохожего. «Уважаемый, вы понимаете: кого вы несёте? — говорил тот. — Спасать ВОТ ЭТО — себя не уважать». "Сосуд" вновь затрепетал — он так хотел услышать: как на это ответит спаситель? К сожалению в тьму он ушёл раньше, чем услышал ответ.       Определить: сколько времени прошло он не мог. Даже сновидения не могли скоротать время, ведь их не было. И всё же глаза открылись — "сосуд" очнулся. А прямо рядышком был он — спаситель. Для "оболочки" это был самый лучший исход из возможных! Никаких мед работников, для которых он уже давно стал пустым местом, был только смуглый незнакомец.       Коммуникацию, правда, удалось установить не сразу. Речь спасителя предсказуемо была на английском, а вот малец говорил на французском. Последнее в принципе тоже было не удивительно, так как фамилия у него была соответствующей. Полное его имя — Арсен Люпен. В своём роду он был третьим. Решением стал второй язык. Для Арсена это был японский, а по невероятному стечению обстоятельств для спасителя он был первым.       Покой, умиротворение, безмятежность — в общем всё это Арсен обозвал "тихой радостью". Именно этой её разновидности он никогда не получал в стенах «Дэвисто́ля». А просто говоря с этим "падшим ангелом", Люпен получал новый доселе невиданный им опыт.       Джентльмен (именно так американца называл малец) был весьма остёр на язык, что самого мальца неожиданно сильно воодушевило! Именно язык бритва считался Арсеном признаком недюжинного ума. Сам же американец это отрицал и в подтверждении своих слов признался, что с трудом окончил школу и что никакого более образования не имел.       Они говорили долго. И малец почти сразу начал "оправдываться", так как понимал, что произвёл на спасителя не самое приятное первое впечатление. Арсен прямо таки напирал на свои прошлые и немногочисленные нынешние достижения. Больше всего он гордился тем, как одурачил своего же родителя. В общем то, это его "достижение" очень красноречиво говорило о том: как парень относился к своему отцу.       А суть этой "хитроумной" схемы заключалась в том, что Люпен с определенной периодичностью успешно сдавал вступительные в престижнейшие университеты страны. И присылая каждый из результатов отцу, он писал, мол, выбор слишком велик — он обязан попробовать все! И хоть сама схема гениальностью не отличалась (по мнению спасителя так точно), но вот абсолютно все успешно написанные экзамены очень даже внушали.       Колкости лились изо рта бородача, как из рога изобилия. Высмеиванию подвергалось всё: речь спасённого, бахвальство спасённого, даже некоторые подробности его биографии. И на каждый такой выпад в свою сторону малец с радостью отвечал, то провоцируя абонента, то отражая колкости в него же.       Хотя нет. Не на каждую колкость Арсен отвечал. Правильнее будет сказать один ОЧЕНЬ КОНКРЕТНЫЙ их вид им просто игнорировался. Ещё точнее не воспринимался от слова совсем! И этой темой была его "оболочка". И это не осталось без внимания спасителя. Он мог долго говорить об нынешнем состоянии тела "подопечного" и всё равно ничего в ответ не получить. И нет, Арсен не прилагал какие-то титанические и заметные усилия, дабы избегать этих обсуждений. Казалось, что эта тема не обрабатывалась его мозгом вовсе!       Этот практикант размеренно шёл мимо палат. Ему некуда было спешить, а потому мог подслушивать чужие разговорчики. Не везде это сделать получалось: где-то было совсем неинтересно, а где-то болтали на незнакомом языке. И всё же любопытство его завело туда, куда может быть и не следовало бы.       Остановившись возле самой отдалённой палаты, парень прислушался. Он узнал первый голос. То был бородатый тип, принёсший в их госпиталь нового пациента. Разница была лишь в том, что говорил бородач на японском. Благо практикант уже какое-то время изучал именно этот язык. К несчастью же, этих знаний ему явно не хватало, чтобы понять всё, и поэтому многое упускал. И даже те крохи информации, которые он успел выцепить, смогли припугнуть его так, что он предпочёл смыться.       И что же он услышал? Речь шла об чьём то отце. Голос пациента был прерывистым и хриплым, может из-за болезни, может из-за истерики. Потому понять того было ещё труднее. И всё же спасённый явно о чём-то то умолял и это "что-то" было связано с отцом. На контрасте очень отстранённый голос бородатого не внушал ничего хорошего. И подтверждение этому опасению долго ждать не пришлось. Бородач чётко и ясно проговорил о своей причастности к криминалу (к какому именно, перевести не удалось).       Сначала пациент молил об том, чтобы бородатый отправился с ним домой. И эти мольбы повторялись ДАЖЕ после слов спасителя об криминале! Дальше бородач что-то ещё говорил, но этого практикант не перевести не смог от слова совсем. Последней каплей, после которой парень ринулся прочь, стало "признание" уже пациента в том, что лучше (опять таки лучше "чего" понять не представлялось возможным) присоединиться к "спасителю" в делах криминала.       Долго после этого практикант места себе не находил. Он "прятался" то в туалете, то среди коллег. Парень не знал: поделиться ли не просто с полицией, а хотя бы с кем-то подслушанным разговором? Как никак он всё ещё ставил под сомнения то: правильно ли он всё перевёл? К сожалению или к счастью, показаниями вскоре ПРИШЛОСЬ поделиться.       Рёв, который разнёсся по всему госпиталю, был такой силы, что больше походил на что-то, издаваемое животным, но никак не человеком. Ещё сложнее было поверить в то, что на него был способен малец восемнадцати лет от роду с ЗАПУЩЕННОЙ стадией пневмонии! Человек, который даже полного вдоха сделать не мог, ревел так, что перепугал всех людей на обьекте. И сделал он это, задыхаясь в собственных слезах.       Когда мед персонал ворвался в палату к ревущему, они все разом остолбенели. Притом непонятно какой ИМЕННО страх сковал их: боязнь за больного, или за свою собственную репутацию.       Больной валялся в луже собственных слёз и в... собственной мокроте, имевшей алый оттенок. Перед ним беспорядочно лежали ошмётки ЕГО же медицинского заключения, за получение которого один бородатый "джентльмен" отдал немалую сумму.       В попытках усмирить эту "оболочку", выяснилось что "животная природа" коснулась не только его рёва, но и его поведения. Даже удержать того без использования грубой силы не удавалось, чего уж говорить об прекращении неимоверно громкой истерики! Было решено, что без мощной дозы транквилизаторов дело дальше не пойдёт. И "зверь" вправду стих, но его рёв уже был услышан тем, кем надо.       Седовласый француз с безупречными манерами появился ровно в том месте, где рёв "сосуда" особенно хорошо бил по ушам. Этот человек и стал первым посторонним, допущенным к больному для опознания.       Сначала старец долго всматривался в больного. Насмотревшись же он принялся руками ощупывать "чужое" тело. Притом, как многие отмечали, старик осматривал его так, будто уже знал, что его ждёт. Казалось, он именно что сверял те данные, которые ему сказали, с действительностью. Не долго думая, дед опознал в больном своего сына.       "Первые ряды", заметившие ту паузу, которую тот сделал отец перед финальным вердиктом, выдохнули с облегчением. Но были и "дальние ряды", которые узнали престарелую звезду кинематографа, входившего в списки самых обеспеченных людей Франции. И вот они то сильно испугалась, ведь побоялись судебного иска.       Судьба сие госпиталя и его работников нам не особо то и нужна. Единственное, что стоит упомянуть, это показания того самого практиканта, которые очень пригодились полиции. Да, бородатый "джентльмен", который получил на руки медицинское заключение мальца, очень заинтересовал правоохранительные органы. Именно его посчитали причиной нервного срыва больного. Вскоре полиция смогла достаточно достоверно установить личность этого "садиста". Этот "американец" был опознан как Дзиген Дайске.       Отцовское сердце было истерзано чувством собственной вины. Его чадо, появившиеся у него в сорок с небольшим не совсем естественным образом (с помощью ЭКО), спало у него на руках. Горячо любимого сына держали в спящем состоянии, так как при каждом пробуждении тот сразу пускал слёзы, что в свою очередь грозило обезвоживанием для итак уже ослабленного организма.       Неподалеку лежали ошмётки медицинского заключения. Как таковой ценности для отца оно не представляло, ведь каждая "болячка" сына родителю уже была известна. Всё ему поведал по телефону тот самый "американец", которого полиция объявила в розыск. Если бы не он, то седовласый француз и дальше бы оставался в неведении. И кто знает, может быть и сына у него уже не было. Именно поэтому в "садистской натуре" стрелка старик ох как сомневался.       Отец заплатил лучшим докторам, которых только смог найти. Случай специалистам был выдан тяжёлый — на парнишке клейма негде было ставить! Приходилось продумывать не только ход операций, но и правильный порядок их проведения. И специалисты постарались на славу, но даже большой опыт не уберёг их от ошибки.       Последняя проведённая операция задела голосовые связки куда сильнее, чем рассчитывалось. Последствия полноценно раскрылись лишь по прибытии мальца в отцовский особняк. До этого ничем не примечательный голос, теперь навсегда стал до ужаса высоким и, по мнению самого хозяина, абсолютно невыносимым!       Говорить Арсен почти перестал. Сын французского актёра может и восстановился внешне, но ментально его так и не собрали. И его гениальный ум и его дальнейшее развитие теперь ставились под сомнения. Люпен отказывался "проверять" его нынешние способности, ведь знал, что из-за его образа жизни интеллект если не ушёл полностью, то значительно снизился.                               Именно об этой потере он и сожалел.