Прожить твою боль

Дверь квартиры Глеба была заперта. Как всегда, когда он входил в свой очередной «марафон». Серафим стоял перед ней, уже третий раз набирая наизусть выученный номер телефона, который по всей видимости был отключён. Дымка беспокойства от этого окутывал всё сильнее. Сейчас даже ветер казалось завывал особенно злобно, словно вторя тревоге, сжимающей грудь Серафима. Шла уже четвертая ночь, как он не мог дозвониться до Викторова. Четыре ночи, когда Глеб был один. Четыре ночи, когда Серафим представлял себе в голове самую худшую картину. И сейчас, стоя возле чужой квартиры, без возможности туда войти, он чувствовал себя особо беспомощно. Беспомощность. Так он чувствовал себя постоянно, когда Глеб снова уходил в загул. Серафим прекрасно знал что такое «марафон». Знал, как меняется лицо Глеба, как угасает блеск в его глазах, как в них появляется мутная пелена. Знал, как после таких «марафонов» Глеб выглядел – истощенный, будто выжатый лимон, с синяками под глазами, которые не могли скрыть даже последние остатки его фирменного бунтарского обаяния. Серафим ненавидел эти периоды. Ненавидел Глеба за то, что тот с собой делал, ненавидел себя за то, что не мог его остановить, ненавидел эту грязную, разрушительную силу, которая пожирала их двоих. Только бог знает, как ненавидел Серафим себя, за то что каждый раз мог только наблюдать и быть рядом. За то, что не может разорвать этот цикл, повлиять на Глеба, стать для него причиной бросить. За то, что не может заставить себя уйти, раз за разом возвращаясь и вновь забивая на себя. Этот раз был точно таким же, и он это прекрасно знал. Но было абсолютно плевать, главное только удостовериться, что с Глебом всё хорошо. Настолько, насколько это возможно. Серафим просто убидится в этом и уйдет. Не останется больше, не будет рядом, раз это не имеет никакого смысла. Но и все эти оправдания не имеют смысла, заведомо являясь ложью. Но как бы сильно он себя не заставлял, Сидорин не мог полностью ненавидеть Глеба. Глеба, который был более-менее в норме, когда его глаза вновь обретали искру, когда он смеялся, шутил, говорил о новых текстах для песен, которые хотел бы свести… тогда Серафим не мог его ненавидеть. Тогда он видел в нем только того самого Глеба – талантливого, яркого, полного жизни, пусть и на грани. И тогда, в эти редкие моменты трезвости , они могли быть… близки. Физическая близость и секс по пьяне, на трезвую же — разговоры по душам, шутки и моменты, которые плавили сердце, заставляя Серафима чувствовать себя влюбленной школьницей. Такого Глеба Серафим, наверное... любил. Ещё одна попытка дозвониться оказалась безуспешной. От злости, кипящей внутри, он глухо ударил кулаком в стену. — Глеб! Открой! Тишина. — Я знаю что ты там! Хватит уже! И снова тишина. Серафим прислонился лбом к холодной, шершавой краске двери, чувствуя, как дрожат руки. Его глаза закрылись. Он представлял себе квартиру Глеба: задернутые шторы, тусклый свет, валяющиеся на полу вещи, пустые упаковки… и Глеб, сидящий где-то в углу, потерянный в себе, в дымке, которая его окутывала. Он не мог оставить его так. Не мог. Даже если это означало вновь окунуться в этот болото, которое так его тяготило. Страх за Глеба перевешивал все. Сидорин достал было сигарету, чтобы снова закурить, как дверь открылась. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и Серафим увидел отдаляющуюся фигуру Глеба, который уже скрылся в комнате. Воздух, который хлынул навстречу, был густым, тяжелым, с привкусом пыли и чего-то еще, неопределимого, но неприятного. Серафим шагнул внутрь, закрыв за собой дверь. Квартира была погружена в полумрак. Шторы были плотно задернуты, пропускали лишь тонкие полоски света, которые делали пространство еще более гнетущим. Повсюду был беспорядок. Пустые бутылки, смятые пачки, разбросанная одежда, книги, которые, казалось, не видели полки уже давно. Беспорядок, что всё это время царил внутри, теперь отражался и снаружи. Серафим прошел в комнату, где, как он знал, обычно был Глеб. Сердце колотилось в груди слишком быстро. Он ожидал увидеть что угодно: Глеба, спящего на полу, Глеба, смотрящего в одну точку, Глеба, озлобленного и агрессивного. Он нашел его сидящим в кресле, которое стояло у окна, спиной к двери. Глеб был одет в старую, выцветшую футболку и штаны. Его волосы были растрепаны, лицо выглядело бледным и изможденным, как будто он не спал неделю. Он сидел очень тихо, почти неподвижно, и смотрел куда-то сквозь задернутые шторы. — Глеб? — тихо позвал Серафим, боясь нарушить эту хрупкую тишину. Глеб не отреагировал. Серафим подошел ближе. С каждой секундой он чувствовал, как волна отвращения к этой ситуации, к этому состоянию Глеба, смешивается с всепоглощающей тревогой. Он ненавидел видеть его таким, но при этом не мог представить свою жизнь без него, без этого человека, который так отчаянно разрушал себя. — Глеб, это я. Серафим. Медленно, очень медленно, Глеб повернул голову. В его глазах не было узнавания, только мутная, стеклянная пустота. Он смотрел на Серафима, но, казалось, не видел его. —Ты… снова здесь? — голос Глеба был хриплым, словно он давно не говорил. — Я здесь, Глеб, – Серафим подошел совсем близко, остановившись у кресла. Он видел, как дрожат руки Глеба, как напряжены его плечи. – Я приехал, потому что ты не отвечал. Я волновался. Глеб лишь слабо кивнул, его взгляд снова устремился куда-то вдаль. От него исходил слабый, но отчетливый запах. Запах, который Серафим знал слишком хорошо. Запах, который вызывал у него одновременно и приступ тошноты, и какую-то странную, болезненную жалость. — Я… устал, — откровение, наверняка сейчас даже не осознанное, сорвалось с губ. — Я вижу, — в голосе сидорина была мягкость. Он опустился на колени перед креслом, взглядом встретился с пустыми глазами Глеба: — Но ты не можешь оставаться так. Пойдем, Глеб. Пойдем, ты хотя бы выпьешь воды. Может, что-нибудь съешь, умоешься. Глеб медленно моргнул. В его глазах появилось что-то похожее на проблеск сознания. Он посмотрел на Серафима, на его протянутую руку, на лицо, полное беспокойства. Это было так контрастно с той реальностью, в которой он находился. — Я… не могу, — Серафим едва ли разобрал сказанное. — Можешь, — Серафим пытался придать словам твердость, но голос дрожал, — ты всегда можешь. Давай, родненький, — пытаясь ободрить их обоих, он похлопал Викторова по плечу. Он чувствовал, как внутри все сжимается. Ненависть к этой ситуации, к этому состоянию Глеба, боролась с желанием защитить его, помочь, вытащить из этой бездны. Это была вечная битва. И каждый раз, когда он снова оказывался здесь, он чувствовал себя проигравшим, даже если ему удавалось вернуть Глеба. Но он не мог бросить его. Не мог. Глеб вздрогнул от прикосновения, но не оттолкнул. Он медленно, очень медленно, начал поднимать голову, словно пытаясь выбраться из тумана. Будущее было неопределенным, как всегда. Но сейчас, в этот момент, существовал только этот тихий, наполненный болью островок в захламленной комнате, и два человека, связанные невидимыми нитями заботы, страсти и взаимного разрушения. Медленно и аккуратно Серафим помог Глебу встать. Сидорин с трудом удерживал равновесие, поддерживая его под руку. Глеб шатался, словно пьяный, хотя алкоголь был лишь одной из составляющих этого состояния. Каждый шаг давался с трудом. Всё в комнате будто медленно вращалась вокруг них, а воздух был настолько густым, что дышать было тяжело. — Куда…? — речь Глеба приходилось разбирать с трудом. — В ванную. Начнём с этого. Сейчас умоешься, выпьешь воды, – тихо ответил Серафим, его голос сейчас звучал устало. Он видел, как трудно Глебу дается даже самое простое действие. Это по-настоящему причиняло боль, смешанную с досадой. Вот он, тот самый Глеб, который мог одним взглядом покорить, одним словом рассмешить, одним своим голосом заворожить, теперь был так беспомощен и жалок. Он помог Глебу добраться до ванной комнаты. Тусклый свет лампочки осветил кафель, покрытый пятнами, и раковину, полную чего-то неприятного. Серафим открыл кран, вода хлынула вниз. Он поднес стакан к губам Глеба, и тот, послушно, сделал несколько глотков, морщась. — Теперь лицо, — несмотря на истощение и усталость от этого всего, Серафим говорил спокойно и без осуждения. Все чувства отзывалис где-то внутри, но наружу их выпускать сейчас было не время. Главное помочь ем сейчас, себе — потом. Он осторожно смочил полотенце и поднес к лицу Глеба. Викторов отшатнулся, но потом, словно по инерции, позволил Серафиму провести по его щекам. Холодная вода принесла небольшое облегчение. Он провел рукой по влажной коже, словно пытаясь стереть с себя эту пелену. — Ты… спасибо, — прошептал Глеб, его взгляд на мгновение задержался на Серафиме. В нем мелькнуло что-то неуловимое – не благодарность, не раскаяние, а скорее удивление. Удивление тому, что кто-то все еще здесь, рядом. — Помолчи, потом об этом поговорим, — буркнул Сима. Он чувствовал, что Глеб понемногу приходит в себя и тревога за его состояние отступала. Вместо этого хорошо начала ощущаться собственная усталость. Они вернулись в комнату. Серафим помог Глебу снять грязную футболку, оголяя бледный торс с редкими синяками. Это было скорее похоже на глубокую усталость, на выгорание. Он принес из шкафа чистую, простую футболку и штаны, которые Глеб обычно носил дома. Викторов переоделся уже сам, медленно, с трудом, но справился. — Теперь отдыхай, — сказал Серафим, указывая на кровать, которая была завалена одеждой. – Я уберу. Ты просто… попробуй поспать». Глеб молча кивнул и медленно опустился на кровать, тут же закрыв глаза. Он был слишком истощен, чтобы сопротивляться. Серафиму до ужаса сильно хотелось лечь рядом и придать к себе, чтобы никогда больше не терять, всегда держать под контролем, но и а то же время хотелось сбежать, позорно спрятавшись от образа объебанного Глеба, затхлой квартиры, собственных чувст, что гниют внутри. Внутренний хаоссейчас оставалось только игнорировать, потому что он знал — не время. Поэтому Серафим собирал пустые упаковки, бутылки, аккуратно складывал одежду, стараясь не издавать лишних звуков. Каждый предмет, который он поднимал, напоминал ему о бесконечном круге, в который угодил Глеб, да и он сам. Каждая пустая пачка была свидетельством его слабости, его отчаянной попытки заглушить боль. А нахождение серафима в этой квартире сейчас — самая большая его слабость. Когда он закончил, комната выглядела немного лучше. Все еще захламленная, но уже не такая гнетущая. Сидорин подошел к окну и осторожно отодвинул край шторы. В комнату проникло немного света, осветив пыльные углы. Открыл окно, запуская в комнату свежий воздух. Стало немного лучше. Он посмотрел на Глеба, который уже, казалось, уснул. Его дыхание было ровным. На лице застыло выражение усталости. Серафим смотрел на него, и в его сердце боролись два чувства. Одно – глубокая, всепоглощающая нежность и желание защитить. Другое – отвращение к происходящему, к этому саморазрушению, которое было так близко, так знакомо. Он мог бы уйти. Оставить Глеба спать, зная, что он в безопасности, по крайней мере, на это утро. Но он не мог. Что-то держало его здесь. Возможно, это была привычка. Возможно, это были те самые чувства, которые обычно называют любовью. Думая об этом Серафим усмехнулся. В круговорот всех событий слово «любовь» никак не вписывалось. Серафим точно знал, что любил, но вот мог бы любить Глеб? Любить его? Звучало всё это настолько жалко, что хотелось истерически засмеяться, а потом зарыдать от незнания куда себя деть. Вместо этого он устало упал на кровать рядом с Глебом. Тот во сне хмурился и сейчас обвил руку Серафима своими, обнимая. Сидорин смотрел на нахмуренное лицо, на приведённую в порядок комнату, на стоящий на тумбочке стакан с водой и таблеткой. Глеб сквозь сон проговорил что-то неразборчиво и прижался ближе. Серафим закрыл глаза, рвано выдыхая. Остался. Он снова остался. По щеке скатилась одинокая слеза. Твоя любовь в пакетах, в зиплоках и конвертах Моя любовь — прожить твою боль.