the monster in the maze

Выхода из этого места не было. И это ты поняла очень быстро. Помимо цепи на лодыжке — было в этом месте много и иных цепей. Здание, судя по всему, было заброшенной клиникой или чем-то подобным. Старые решётки на окнах палаты, которая служила тебе домом, Даби быстро заколотил плотными досками, видимо не считая солнечный свет необходимостью. — У тебя есть мой огонь, зачем тебе что-то ещё? Божьим благословением твоя психика была крепкой. Вероятно, любая другая девушка забилась бы в угол или сделала бы глупость, но тебе удавалось сосуществовать с этим психопатом большую часть времени. И он даже начал казаться... заботливым. Даби не скупился на то, чтобы баловать тебя, приносил дорогую еду, чаще всего уже готовую, потому что здесь готовить было негде. Но кормил только с рук. Для него это был целый ритуал. Усадить тебя на колени так, чтобы ты ощущала грудь спиной, палочками по кусочку отправляя еду в твой рот. Наслаждаясь тем фактом, что ты не отказывалась есть, не пыталась навредить себе. В какой-то мере его одержимость работала и против него... Он не причинял боли или по крайней мере старался её минимизировать. У него и без того был отличный арсенал иных способов удержать. — Родители наверняка меня ищут. — Именно так, ласточка, ешь, отличный удон, специально для тебя достал, с креветками и кисло-сладким соусом, как тебе нравится. Одна рука придерживала за талию, вторая направляла палочки, хотя сейчас ты уже могла немного контролировать его предплечье. Хорошее настроение... повод, чтобы поговорить о... ситуации. — Это... это же так не оставят, ты же понимаешь? Меня спасут... Даби хрипло засмеялся, утыкаясь носом в шею, напряжение, он злился, но пока ещё отвечал. — За кого же ты меня держишь, сладенькая? За идиота? Они ходят по ложному следу и будут ходить ещё о-очень долго. А если ты... — Пальцы скользнули под футболку. Его футболку на тебе, он позволял носить только свою одежду. — Вздумаешь бежать или сопротивляться, я напоминаю, что дома с людьми в них горят просто отлично. Страх. Ты не знала, насколько серьёзно он говорит. Как далеко готов пойти в угрозах. «Я... не хочу, чтобы семье навредили. Но и оставаться здесь с ним? Что со всем этим делать...» Конечно, такие состояния не шли на пользу. Голова начала периодически болеть до зуда в зубах, хотелось... что-то сделать, сбежать, что угодно. Вы подрались в первый раз, когда он отводил в душ. Он всегда делал это сам, открывал кандалы, вёл, крепко держа за руку и постоянно напоминая о том, что мог сделать. — Пойдём, ласточка, ты же знаешь, когда я в нужном расположении духа, я даже милую головку помассирую, будет меньше болеть, ммм... — Ты... ты постоянно это... Всё это из-за тебя, почему ты просто меня не отпустишь? Я не буду докладывать на тебя и просто... Он резко сжал руку, стиснул зубы. Воздух вокруг торса нагрелся от ярости. Даби смахнул прядь волос с твоего лица, небрежно, оказавшись близко, почти носом к носу. — Не пизди мне. Я говорил — я ненавижу ложь. Ты моя и никуда не пойдёшь. Сердце ёкнуло, дни (или недели?) заключения заставили всё внутри сжаться, и ты впервые ударила его по-настоящему. Нога влетела в пах, заставив отпустить руку. Зашипеть, отвлечься. Даже если он не ощущал боль остро - удар заставлял мышцы реагировать. И в тот момент... Ноги просто несли туда, куда глядели глаза. Даби сначала рванулся за тобой, захрипев. — И что?! Сбежишь, как трусиха?! От того, как дрожишь со мной? Как, блять, ощущаешь себя самой важной в этом мире? Стой, сучка! Слова били неприятно. Это был первый раз, когда ты попыталась вообще перемещаться по этому месту, благо душевые были в стороне от палаты, где ты жила. Сбивая ноги, ты выбежала в коридор. Свет луны падал через разбитые окна тут и там, коридор был серым, пустым, как каждый раз, когда ты ходила здесь вместе с Даби до душа. Сердце колотилось, но бежать... куда? От чего? В ноги впились осколки бетона, но боль скорее отрезвляла. Прохладный воздух резал горящие от физической нагрузки легкие. Ты физически ощутила, как расширились зрачки, жадно хватая свет, чтобы попытаться спастись... От него. Или от себя? — И оставишь меня тут, блять? Одного? Снова?! Он остановился, тяжело дыша, ударил кулаком по стене. Мог бы использовать огонь, обжечь, запугать ещё больше, но слова доставали намного глубже, и ты остановилась. Ноги не слушались. Должна была бежать дальше, искать выход, окно, что угодно — но тело предало. Или не предало? Может, оно знало то, что разум отказывался признать: что выхода нет. Что даже если найдёшь дверь, даже если вырвешься на улицу — ты вернёшься. Потому что хуже, чем быть с ним, только одно — оставить его одного. Сердце неприятно кольнуло, и ты повернулась к нему, закусив губу до боли. Бирюзовые глаза в лунном свете горели такой... жаждой. Не животной, не инстинктами — сложной, многослойной. Жаждой прикоснуться, поглотить, раствориться в тебе и растворить тебя в себе. — Ты делаешь мне больно. Ты пыталась сопротивляться, хотя бы словесно, хотя бы как-то. — Прости... прости, я буду, блять, я постараюсь быть с тобой лучше. Я никому такого не говорю, но я постараюсь! Просто иди сюда... мы пойдём в душ, вместе, и я не буду надевать цепи. Хорошо? Даби протянул руку. Скобы на шрамах блеснули в ночном свете луны, и, сжав кулаки в злости и одновременно смирении с собой, ты протянула руку, ощущая, как он тут же притянул тельце в объятия и уткнулся носом в волосы. — Ты нужна мне... Понимаешь? Маленький кусочек правильного мира... — Ты обещал стараться и... рассказать мне. — Со временем, ласточка, со временем. Ещё рано. И ты осталась. Снова осталась. Руки сжали футболку на груди пиромана, ощущая, как бешено бьётся сердце в груди, как оно... остывает, несмотря на разгорячённое причудой тело. --- Я, блять, не должен был этого говорить. Не должен был показывать слабость, не должен был молить. Но когда я вижу, как ты бежишь — грудь стягивает так, будто старые швы разошлись и всё прогнившее нутро вываливается наружу. А потом ты останавливаешься. Оборачиваешься. И возвращаешься. И я знаю — это потому что я вытащил из себя последние остатки человеческого и положил к твоим ногам. Как подношение. Как жертву. Они держат лучше любых цепей, крепче стали, надёжнее угроз. Ты видишь, что во мне ещё что-то кровоточит и живёт — и не можешь от этого отвернуться. Только метайся, только пытайся быть живой, отрицать, как окутывают наши совместные вечера. Ужин и сериалы с психопатом, чьи руки у тебя в трусиках, чей голос шепчет в ухо, чье тепло за спиной — всё это заставляет забывать, что окна заколочены. Что дверь закрыта. Что был какой-то другой мир, где я — не центр твоей вселенной. Оставайся со мной. По своей воле. --- После того как ты оставила попытки бежать или сопротивляться, Даби стал... мягче или же ослабил бдительность. Ты не могла понять, делал ли он это нарочно или просто делал ошибки. Теперь ты знала, что он тренировался в комнате рядом с той, где ты жила. Следы огня были заметны и раньше, но теперь ты знала, что он постоянно что-то изучает, таскает туда технику, ноутбуки, телефоны, планшеты, часами смотрит что-то и использует причуду. Сначала ты не собиралась вмешиваться. Зачем? Почему тебя это должно волновать? Но в какой-то момент состояние начало становиться хуже. Он всё чаще искал утешения, всё больше злился, сжигал предметы без причины, и даже те триггеры, что ты, казалось, нашла в нём, стали острее и распространились ещё дальше. — И как я, блять, должен... ебаная развалюха, работай! Когда ты подошла к дверному проёму, дверь которого превратилась в обугленную труху, Даби стоял у стола с ноутбуком, на котором прокручивалось какое-то видео. Судя по звукам, про героев... кого-то конкретного. — Я должен протянуть дальше. Ещё дальше, я покажу тебе, что я, блять, лучше... Взгляд сосредоточился на экране, а не на голосе. Там во всей красе давал интервью герой номер два (или уже номер один?). Старатель. Ты хорошо помнила и даже знала его, потому что... Ты прижала руку к губам, отступая назад — мир поплыл, стены клиники растворились, и на секунду ты снова была там. Летний день. Яркое солнце. Белоснежные волосы мальчишки, который учил тебя зажигать спички. «Смотри, как красиво горит, правда?» — его голос тогда был выше, чище, без этой хрипотцы. Бирюзовые глаза сияли без безумия. — Что ты тут... Блять, нет, ещё рано, ласточка... — Ты... Ты Тоя. Мальчик Тодороки. Ты... белые волосы, голубые глаза. Они были ярче раньше, летом, когда ты приезжала, отражали блики яркого солнца. И улыбку, потому что он любил, когда ты улыбалась. Даже если он делал глупости. Сердце упало в пятки, Даби сделал аккуратный шаг вперёд. — Тебе не нужно думать об этом... Ласточка. Смотри на меня. Длинные пальцы схватили руки, ты резко подняла на него взгляд. «Шрамы и цвет волос запутали, но... Как я могла быть ТАКОЙ дурой?! Он сын Старателя! Тоя Тодороки! Мальчик по соседству, лучший друг летом, когда я... и я не вспомнила?! Не поняла, о чём он говорит?!» Сердце забилось как бешеное. Он помнил, потому он и пришёл. Потому лелеял. Потому НЕ ЛОМАЛ окончательно — старые эмоции, зацементированные в детскую память, сохраняли в нём что-то живое. Он держался за тебя не просто как за игрушку. Он держался за тебя как за последний якорь к тому Тое, которым когда-то был. Якорь, который в отличии от семьи, он мог забрать себе. И это было в тысячу раз страшнее, чем если бы ты была случайной жертвой. Но он резко прислонился лбом ко лбу, захватил губы в поцелуе, жадном, не давая оторваться, прикусывая губу, но почти нежно. — Ты вспомнила меня, хах, вспомнила мальчика, которого видела два лета в жизни. Я знал... знал, моя ласточка... Жар причуды, размеренный словно волна удовольствия, ударил по тебе, и нежный рык, почти мурчание, вырвались из груди Тои.