Город, который его не хотел

Если бы у Москвы были зубы, она бы уже грызла Лёху. Не быстро — медленно, с удовольствием, как кот ломает пойманную мышь. Лёха сидел на лестничной клетке, дрожал и слушал собственное дыхание, будто это чужой человек умирает рядом. Воздух в подъезде был густой, пах плесенью, перегаром и чем-то ещё… таким же мерзким, как сама жизнь Лёхи. Он сполз на ступеньку ниже, и его ладонь легла в свежую лужу блевотины — его же собственной. Он даже не вздрогнул. Просто вытер об джинсы, уже не различая, где грязь, а где он сам. Снизу хлопнула дверь. Голос. Голоса. — Там, у пандуса… мужик лежит… да вроде не дышит! — Ща ментов вызову! — Камеры глянуть надо… Лёха сжался, как псина, которую собираются пинать. [Камеры… блядь… камеры…] Он резко вскочил — слишком резко, мир рухнул вниз, но он удержался, хватаясь за перила, как утопающий за ржавый гвоздь. Ему надо скрыться. Пока не пришли менты. Пока не поднялись по подъезду. Пока не проверили каждую дверь. Лёха вылетел на свой этаж и принялся лихорадочно шарить по карманам в поисках ключей… и вспомнил, что потерял их три дня назад. Он ебашил кулаками в дверь своей квартиры. — Ма! Ма открой, сука! — голос сорвался, стал визгливым. — Открой, блядь, открывай!! Тишина. Она давно его боялась. И давно перестала открывать. Лёха въебал ногой. Деревянная дверь глухо хрустнула, но не поддалась Снизу доносилось: — Он же головой ударился… кровь… — Не трогай! Щас ментов дождёмся! Лёха понял ему пиздец, если он тут. Он побежал по коридору, до конца, к маленькому техническому балкончику, забитому мусором. Открыл дверь, которая всегда не закрывалась. Вышел. Ночной город развернулся перед ним — огромный, холодный, безразличный. Снизу шумели сирены. Уже едут. Он подошёл к краю, посмотрел вниз. Ветер трепал его худую куртку, как будто хотел сбросить его раньше времени. Лёха представил он прыгнет — и всё. Быстро. Без боли. Без суда. Без пыток. Но… внутри него что-то завыло, как больная дворняга. Инстинкт. Животный. Страх смерти, который сильнее любой логики. — Нахуй… — прошептал он. — Нахуй, не щас… я выживу… Выживу. Лёха полез обратно в подъезд, но вместо того, чтобы уйти тихо, он пнул ногой мешок мусора. Пакет порвался. Из него вывалилось всё. Пустые банки, просроченный йогурт, чьи-то шкурки от картошки, использованный шприц. Шприц. Лёха замер. Смотрел на него, как голодный на хлеб. Он присел. Взял. Сердце застучало бешено, жадно. Плоть требовала. Паника растворилась в одной мысли: [сейчас… сейчас станет легче…] Но поднимая шприц, он увидел: на пластике засохшие пятна крови. Чужой. Мерзкой. Грязной. Больной. Он знал, что это риск. Он знал, что это может быть конец. Но… ему уже было похуй. Сейчас всё равно. Потом — потом. Он закатал рукав, дрожащими пальцами нашёл вену. Снизу слышалось: — Мужик, ты слышишь?! — Пульса нет! — Камеры у лестницы есть, всё видно будет! Щёлк. И мир Лёхи засветился мерзким, липким теплом. Боль ушла. Страх ушёл. Лёха улыбнулся. Как чмо. Город снизу гудел сиренами. Город сверху смотрел на него звёздами. А Лёха сидел в мусоре, со шприцом в вене, и думал только одно: [Я выберусь… я всегда выбираюсь…]