Dunkelheit

Утро после. Солнечные лучи, безжалостно яркие, врывались в стерильную чистоту апартаментов Юнги, выхватывая из полумрака следы вчерашнего разврата: пустую бутылку виски, пепельницу, полную окурков, одежду, брошенную на пути к спальне. Воздух провонял табаком, алкоголем и сексом. Чонгук проснулся первым. Его голова была тяжелой, во рту стоял мерзкий привкус. Он лежал на огромной кровати, между телом спящего Сонхва и пустым пространством, где должен был быть Юнги. Пустое место ощущалось как свежая рана. Он приподнялся на локте, и взгляд его упал на Сонхва. Тот спал с безмятежным выражением ребенка, с синяком на ключице – подарком от Чонгука. Привычная собственность. Знакомая территория. Но его мысли были там, за дверью, где, он был уверен, Юнги уже бодрствовал, собранный и невозмутимый, как будто ничего и не было. Сонхва заворочался, потянулся и открыл глаза. Его взгляд был мутным, потом сознание прояснилось, и он улыбнулся Чонгуку, слабой, уставшей улыбкой. — Черт…Это было что-то, да? – прошептал он, его голос был хриплым. Чонгук не ответил. Он следил за каждым микродвижением на лице Сонхва, ища следы того, что видел сам — тот холодный расчет в глазах Юнги. —А где Юнги? – Сонхва сел, оглядываясь. — Убежал, испугался, – язвительно бросил Чонгук, откидывая одеяло и вставая. Он чувствовал себя голым и уязвимым, и ему это ненавистно. Он вышел в гостиную. Юнги не было. На кухонном острове стоял кофеварка, рядом – одна чистая чашка. Никаких следов завтрака на двоих. Это было сообщение: вы – гости, чье время вышло. Сонхва, натянув штаны, вышел следом. — Эй, где он? — Ушел, – коротко ответил Чонгук, наливая себе кофе без приглашения. — По делам. Богатые люди, ты же знаешь. У них нет времени на послесловия. Он повернулся к Сонхва,и его взгляд был острым, как бритва. — Тебе понравилось? Сонхва почувствовал напряжение. Он знал Чонгука как облупленного. Знать его ярость, его ревность, его потребность контролировать. — Было…интересно, – осторожно сказал он, пожимая плечами. — Он такой… другой. — Другой? – Чонгук фыркнул. — Он деревянный. Ты же сам говорил – скучный. — Ну, в контексте… не совсем, – Сонхва потянулся за сигаретой, избегая взгляда. — Он просто сдержан. Это… заводит по-своему. Чонгук почувствовал, как по его спине пробежал холодок. План Юнги уже срабатывал. Он не пытался конкурировать в грубости или страсти. Он предлагал противоположность. Загадку. И Сонхва, вечный искатель новых ощущений, уже клюнул. — Заводит? – Чонгук подошел к нему вплотную, выхватил сигарету из его рук и швырнул на пол. — Я тебя прямо на этой кухне могу трахнуть так, что ты забудешь, как его зовут. Это тебя заводит? Сонхва заерзал. В его глазах вспыхнул знакомый огонек — смесь страха и возбуждения. — Чонгук…не надо. — Не надо? – Чонгук схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — А вчера ты кричал «надо», когда я тебя имел, а он смотрел. Он тебе помог? Сделал тебе хорошо своими холодными ручищами? Он видел, как Сонхва краснеет, как его дыхание сбивается. Это была их игра. Унижение, переходящее в страсть. Но сегодня в ней был привкус чего-то нового –настоящей боли. — Отстань, – вырвался Сонхва, оттолкнув его. — Ты просто злишься, потому что он тебя не хочет. Слова попали в цель точнее, чем любое физическое оскорбление. Чонгук отступил, его лицо исказила маска холодной ярости. — Очень смело, – прошипел он. — Помни, кто здесь твой хозяин. А этот твой Юнги… он просто хочет тебя заполучить, чтобы доказать что-то себе. Ты для него трофей. Он оделся с небрежной скоростью и ушел, хлопнув дверью. Оставив Сонхва одного в тишине чужой роскошной квартиры, с сигаретой на полу и смятением в душе. Следующие дни превратились в изощренную психологическую пытку. Чонгук не отступал. Его преследование Юнги приняло форму извращенного ухаживания, состоящего из провокаций и демонстрации силы. Он стал чаще звонить Сонхве, забирать его прямо с работы, водить в их привычные бары, где было громко, душно и полно их общей брутальной энергии. Он был с ним грубее, чем обычно, оставляя на его коже свежие синяки и следы зубов, как бы помечая свою территорию. Однажды вечером они были в баре, и Сонхва получил сообщение. Чонгук увидел, как его лицо просветлело. — От кого? – спросил он, уже зная ответ. — От Юнги, – Сонхва попытался сделать вид, что это неважно, но не смог скрыть улыбку. — Приглашает на ужин. В тот новый французский ресторан. — Как мило, – Чонгук выпил свой виски залпом. — Скажи, что придешь. Но не один. Сонхва посмотрел на него с удивлением. — Что? Он меня одного пригласил. — А я настаиваю, –Чонгук наклонился к нему, его дыхание обожгло Сонхва ухо. — Либо мы идем вместе, либо ты сегодня останешься без моего члена в своей заднице. Выбирай. Сонхва сглотнул. Игра зашла слишком далеко. Он чувствовал себя разрывающимся на части. Притяжение к Чонгуку было физической потребностью, наркотиком. Но Юнги… Юнги предлагал выход. Оазис спокойствия, нормальности, красоты. И вызов, который манил не меньше, чем грубая сила Чонгука. Он написал Юнги: «Приду. Но я не один. Чонгук со мной.» Ответ пришел почти мгновенно: «Хорошо. Буду ждать обоих.» Ресторан был тем, чего и следовало ожидать: тихий, сдержанный, с безупречным обслуживанием и ценами, от которых могло засосать под ложечкой. Юнги ждал их у столика у окна. Он был одет в идеально сидящий костюм без галстука. Он улыбнулся Сонхве, встал, чтобы поприветствовать его легким касанием руки, и лишь кивнул Чонгуку. — Рад, что вы смогли присоединиться, Чонгук, – сказал он, его голос был ровным и вежливым. Хотя сразу было ясно, что это сарказм. — Не мог пропустить зрелище, – мрачно ухмыльнулся Чонгук, опускаясь на стул. Он чувствовал себя неуместно, как бык в посудной лавке. И это было частью плана Юнги – вывести его из зоны комфорта. Ужин был пыткой. Юнги и Сонхва говорили об искусстве, о вине, о путешествиях. Чонгук молчал, поглощая свой стейк и наблюдая. Он видел, как Сонхва расцветает под вниманием Юнги. Как он пытается говорить на его языке, блеснуть эрудицией. Это было отвратительно и… унизительно. Он видел в Сонхва другого человека – того, кого он, Чонгук, никогда не видел и не хотел видеть. В какой-то момент Сонхва ушел в туалет. За столом остались они вдвоем. Тишина повисла густая и тяжелая. Юнги отпил вина, его взгляд скользнул по Чонгуку. — Ну как, наслаждаешься вечером? — Терпеть не могу эту пошлую показуху, – проворчал Чонгук. — Это не показуха. Это культура, – поправил его Юнги. — Но тебе, я полагаю, это неведомо. Твоя стихия – грязь и крики в подворотне. — А твоя – притворство и холодная расчетливость. По крайней мере, я настоящий. — О, не сомневаюсь, – Юнги улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное. — Ты настоящий дикарь. В этом есть своя примитивная прелесть. Чонгук сжал кулаки под столом. — Надоело уже играть в кошки-мышки? Скажи прямо, чего ты хочешь. — Я уже сказал. Сонхва. — Врешь. Ты смотришь на меня, а не на него. Всю ночь. Юнги замер на секунду. Его палец замер на ножке бокала. Это была первая трещина. — Ты интересен мне как препятствие. Как болезнь, которую нужно выжечь. — Ага, конечно, –Чонгук усмехнулся. — Ты смотришь на меня так, будто хочешь разобрать на части. Или самому быть разобранным. Признайся, тебя возбуждает эта мысль. Что я могу тебя сломать. Юнги откинулся на спинку стула. Его глаза сузились. — Ты слишком многого о себе мнишь, мальчик. Ты – вспышка грязи на асфальте. Яркая, но быстро гаснущая. — А ты – холодный камень. И я знаю, что под этой холодной поверхностью бьется что-то горячее. И я доберусь до этого. Вернулся Сонхва, и разговор прекратился. Но напряжение между ними стало почти осязаемым, как электрический разряд перед грозой. Чонгук понял, что слов недостаточно. Нужно было действовать. Решительно и жестоко. Он затащил Сонхва к себе после ужина. Не домой, а в одну из любовных гостиниц, которые они иногда посещали для остроты ощущений. Комната была дешевой, с зеркальным потолком и запахом отбеливателя. —Что происходит, Чонгук? – Сонхва пытался вырваться, но его захлестнула волна привычного страха-возбуждения. — Напоминание, – прошипел Чонгук, прижимая его к стене. — Напоминание о том, кто ты и кто я. Он был груб, почти жесток. Он не давал Сонхва поцелуев, не было ласк. Было только взятие. Владение. Он смотрел в глаза Сонхва, пытаясь найти в них тот же восторг, что и всегда, но находил только страх и растерянность. Это злило его еще больше. Он делал это не только для Сонхва, но и для того, чтобы мысленно бросить вызов Юнги. Смотри, смотри, как он мой! Как он кричит мое имя! Но в какой-то момент, глядя в зеркало на их отражение – свое, искаженное гримасой ярости, и Сонхва, с лицом, мокрым от слез, – Чонгук почувствовал пустоту. Острую, как нож. Это не приносило ему обычного удовлетворения. Это было пусто. Потому что единственный человек, на которого он хотел произвести впечатление, которого хотел сломать, не видел этого. Юнги был не здесь. Он закончил, оттолкнул от себя Сонхва и ушел в душ. Стоя под ледяной водой, он тщетно пытался смыть с себя чувство стыда и опустошенности. Он проигрывал. Проигрывал битву за Сонхва, потому что тот уже был его, и это не имело значения. И он проигрывал битву за самого себя, потому что его одержимость Юнги пожирала его изнутри. А тем временем, в своих апартаментах, Юнги стоял у того же окна, с бокалом виски в руке. Он смотрел на огни города, но видел другое. Лицо Чонгука за ужином. Его ярость. Его грубую, животную силу. И он чувствовал странное, непонятное волнение внизу живота. Он ненавидел Чонгука за его наглость, за его примитивность. Но он не мог отрицать – этот дикарь будил в нем что-то темное, давно забытое. Что-то, что он годами запирал в самой дальней клетке своего безупречного мира. Он поднял телефон и написал Сонхве: «Надеюсь, ты в порядке.» Ответа не было. И Юнги впервые за долгое время почувствовал неконтролируемую, иррациональную вспышку гнева. Не из-за Сонхва. А из-за того, что кто-то другой, кто-то вроде Чонгука, мог иметь над ним такую власть. И в этом гневе была капля чего-то еще. Жгучего, запретного. Желания.