Dunkelheit

Хрупкое перемирие, заключенное той ночью, растянулось на несколько дней. Они существовали в странном, призрачном симбиозе. Чонгук остался в апартаментах Юнги, но жил там как тень. Он спал на диване в гостиной, старался не мусорить, мыл за собой посуду. Они почти не разговаривали, но их молчание уже не было наполнено ненавистью. Оно было осторожным, как будто оба боялись спугнуть эту новую, неустойчивую реальность. Юнги наблюдал. Он видел, как Чонгук пытается быть невидимым, как он смотрит на него, когда думает, что тот не видит. В его взгляде не было прежней животной жажды обладания. Было что-то более сложное – растерянность, благодарность и та самая привязанность, которая так пугала их обоих. Однажды вечером, пока Чонгук спал на диване, на телефон Юнги пришло сообщение. Он сидел в кресле напротив, читал, и экран его телефона осветился. Имя отправителя заставило его кровь похолодеть: Намджун. Они были вместе два года. Это была правильная, удобная связь. Намджун – успешный пианист, из хорошей семьи, безупречный во всех отношениях. Они расстались полгода назад по взаимному согласию – страсть угасла, осталась лишь привычка. Или так думал Юнги. Теперь, глядя на это имя, он чувствовал лишь ледяную пустоту. Сообщение было простым: «Проходил мимо твоего офиса. Вспомнил о тебе. Как ты?» Юнги не ответил. Он просто смотрел на имя, чувствуя, как в нем шевелятся старые, давно похороненные призраки нормальной жизни. Жизни без драм, без синяков, без этого грубого, разрушительного присутствия в его гостиной. Чонгук пошевелился и открыл глаза. Его взгляд сразу же нашел Юнги. Он видел его застывшую позу, напряженное лицо, освещенное экраном телефона. — Что-то не так? – его голос был хриплым от сна. Юнги резко отложил телефон. — Нет. Ничего. Но Чонгук не отводил взгляда. Он умел читать ложь. Это было его второе естество. — Кто это? Юнги вздохнул. Он не хотел этого разговора, но ложь сейчас казалась еще большим предательством. — Намджун. Мой бывший. Воздух в комнате сгустился. Чонгук медленно сел. Его лицо стало каменным. — И что ему надо? — Ничего. Просто написал. — Просто написал, – повторил Чонгук с едва уловимой насмешкой. — После полугода молчания. Удобно. В его голосе зазвучали знакомые нотки – ревность, ссобственничество, которые Юнги слышал раньше, но направленные на Сонхва. Теперь они были направлены на него самого. И, к его собственному удивлению, это вызвало в нем не раздражение, а странное, щемящее удовлетворение. — Это не имеет значения, – сказал Юнги, вставая и направляясь на кухню за водой. — Раз нет, то почему ты так напрягся? – Чонгук не отпускал. — Потому что я не ожидал его сообщения. Все. Он чувствовал взгляд Чонгука на своей спине. Горячий, тяжелый. Привычный. Но теперь в нем была не только ревность. Была уязвимость. Он боялся. Боялся, что Юнги вернется к своему старому, правильному миру. На следующее утро напряжение не исчезло. Чонгук был угрюм и молчалив. Юнги, напротив, казался задумчивым. Он ловил себя на том, что сравнивает. Намджун был утонченным, мягким. Он никогда не повышал голос, не оставлял синяков, не врывался в его жизнь как ураган. Их отношения были как дорогой, хорошо сбалансированный марочный вино – предсказуемые и безопасные. А Чонгук… Чонгук был самогоном. Грубым, обжигающим, токсичным. Но от него было невозможно отказаться. Он был жив. Он заставлял чувствовать все – от ярости до отчаяния, от ненависти до этой новой, пугающей потребности быть рядом. Вечером Юнги, пытаясь разрядить обстановку или, может, проверить что-то для себя, пригласил Чонгука в дорогой лаунж-бар на крыше небоскреба. — Сменим обстановку, – сказал он, но в уме было другое. Он хотел посмотреть, как Чонгук впишется в его мир. Не как разрушитель, а как спутник. Чонгук был скованным. Он сидел в своем простом черном худи посреди богемной публики в костюмах и вечерних платьях, и чувствовал себя рыбой на берегу. Он заказал виски, самый крепкий, какой был, и пил его большими глотками, чтобы притупить дискомфорт. Юнги наблюдал за ним и чувствовал что-то новое. Не стыд и не желание его изменить. А… защиту. Ему хотелось оградить его от косых взглядов, сказать этим людям, чтобы они убирались к черту. Этот грубый, неотесанный парень был его. Его хаос. Безумие. И в этом была странная гордость. В тот момент, когда Юнги отвернулся, чтобы ответить на вопрос официанта, к их столику подошел молодой человек. Стройный, стильно одетый, с уверенной улыбкой. Он обратился прямо к Чонгуку. — Извините, я не могу не заметить… Вы невероятно харизматичны. Модель? Чонгук смотрел на него. Его всегда воспринимали таким образом, но он не любил внимания к своей персоне. — Нет, – буркнул он, отводя взгляд. — Жаль, – парень улыбнулся еще шире. — Может, можно с вами выпить? Юнги, закончив разговор с официантом, повернулся и замер. Он видел этого ухоженного красавца, склонившегося над их столиком, видел смущенное, но польщенное лицо Чонгука. И в его груди что-то белое и холодное вонзилось с такой силой, что он едва не задохнулся. Это была не просто ревность. Это была ярость. Чистая, первобытная. Он встал. Его движение было резким, стул с грохотом отъехал назад. — Он не один, – сказал Юнги, его голос был низким и опасным, словно рык. Парень обернулся, увидел Юнги – его ледяной взгляд, его позу, полную угрозы, – и его улыбка мгновенно исчезла. — О, простите. Я не понял. — Теперь понял? – Юнги сделал шаг вперед, и его физическое присутствие стало ощутимым оружием. Парень поспешно кивнул и ретировался. Чонгук смотрел на Юнги, его глаза были широко раскрыты от изумления. Он видел, как тот дрожит от гнева, как его пальцы сжимаются в кулаки. Он видел в его глазах то самое дикое, притяжательное пламя, которое когда-то пугало его в самом себе. И это зрелище было самым мощным афродизиаком, который он когда-либо испытывал. Юнги резко развернулся к нему. — Поехали домой. Сейчас же. Он не стал ждать ответа, бросил на стол пачку купюр и направился к выходу. Чонгук, не говоря ни слова, последовал за ним. В лифте царила гнетущая тишина. Юнги стоял, уставившись в стену, его челюсть была сжата так, что мускулы на скулах играли. Чонгук не сводил с него взгляда. Он чувствовал жар, исходящий от его тела, чувствовал напряжение, витающее в воздухе. Как только дверь апартаментов захлопнулась, Юнги круто повернулся к нему. — Тебе понравилось? – его голос был обжигающе тихим. — Что? — То, что он к тебе подкатил. Ты улыбался. — Я не улыбался, – попытался возразить Чонгук, но в его голосе прозвучала неподдельная радость. Его ревновали. Его. Ревновал Мин Юнги. — Не ври мне! – Юнги резко приблизился к нему, впиваясь в него взглядом. — Ты выглядел так, будто готов был пойти с ним. Вернуться к своей старой, простой жизни. К людям, которые не… которые не сломаны, как я. И в этих словах вырвалось наружу все — его собственная неуверенность, его страх быть брошенным, его осознание, что он, холодный и контролируемый Мин Юнги, попал в ту же ловушку зависимости. Чонгук смотрел на него, и его сердце билось с бешеной скоростью. Он видел не того неприступного мужчину, что соблазнял Сонхва. Он видел человека, который так же запутался и испуган, как и он сам. — Ты думаешь, я хочу кого-то другого? – тихо спросил он. — После всего? После того, как ты… как ты стал для меня всем? Юнги замер. Его гнев начал уступать место чему-то более уязвимому. — Я не знаю, что я для тебя. И что ты для меня. Это… это безумие. — Да, – согласился Чонгук. — Безумие. Но это наше безумие. Он медленно поднял руку и коснулся лица Юнги. Тот вздрогнул, но не отстранился. Его глаза были полны смятения. — Тот парень…он ничего не значит. Никто не значит. Только ты. Даже если это разрушает меня. Даже если это разрушает нас обоих. Юнги закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. Этот жест был полной капитуляцией. Он больше не боролся. Не с ним. Не с собой. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной, –прошептал он. — Я ненавижу эту слабость. — Я знаю, – Чонгук приблизил свое лицо к его. — Я тоже. Но это все, что у нас есть. Их губы встретились. На этот раз это не было битвой. Это было признание. Признание их взаимного падения, их токсичной, неразрывной связи. В этом поцелуе была вся их боль, вся ярость, вся ревность и та отчаянная, неуклюжая нежность, которую они не знали, как выразить иначе. Когда они разомкнули губы, они стояли, прижавшись лбами друг к другу, тяжело дыша. — Никто, – прошептал Юнги, его голос был хриплым. — Ты никого не подпустишь близко. Понял? — Только если ты пообещаешь то же самое, – ответил Чонгук. И в этом больном, собственническом обете они нашли свое определение любви. Не исцеление, а взаимное уничтожение. Не свет, а вечный полумрак, в котором они были единственными спутниками друг друга. И для них, сломленных и потерянных, этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было все.