Dunkelheit

Их сосуществование обрело новые, причудливые формы. После той ночи в лаунж-баре между ними возникло негласное соглашение – болезненное, собственническое и абсолютное. Они были моногамны в своем безумии. Это знание витало в воздухе их общих апартаментов, тяжелое и сладкое, как угарный газ. Чонгук больше не спал на диване. Он спал в кровати Юнги. Они не обнимались во сне, но их тела искали друг друга бессознательно – спина к спине, нога к ноге, как будто даже во тьме они боялись потерять физический контакт. Утром Чонгук просыпался первым и лежал, слушая ровное дыхание Юнги, чувствуя странный покой. Это был не мир, но перемирие с самим собой. Однажды Юнги, вернувшись с работы раньше обычного, застал Чонгука за неожиданным занятием. Тот стоял на кухне, смотрел кулинарное видео на телефоне и с сосредоточенным видом пытался повторить рецепт пасты. На столе лежали разбросанные ингредиенты, несколько пролитых банок со специями, а от плиты тянуло запахом горелого чеснока. — Что это? – спросил Юнги, снимая пальто. Чонгук вздрогнул и выронил ложку. — Ничего. Просто… скучно. — Ты готовишь? – в голосе Юнги прозвучало недоверие, смешанное с чем-то теплым и удивленным. — Пытаюсь, – буркнул Чонгук, отворачиваясь к плите, чтобы скрыть смущение. — Не суди. Юнги подошел ближе, заглянул в кастрюлю. Выглядело это, мягко говоря, непрофессионально. Но запах… запах был не таким уж и плохим. Домашним. Он не сказал ничего. Просто сел за барную стойку и наблюдал, как Чонгук, хмурясь, помешивает соус, как его мощные, испещренные татуировками руки, привыкшие к кулачным дракам и бутылкам виски, неловко орудуют кухонной утварью. Это было самое нежное, что он когда-либо видел. Ужин был съедобен. Чонгук молчал, сжавшись в комок, ожидая вердикта. Юнги ел медленно, не глядя на него. — Неплохо, – наконец произнес он. — В следующий раз положи поменьше соли. И в тот вечер, когда они мыли посуду вместе – Чонгук мыл, Юнги вытирал, – между ними возникло что-то, отдаленно напоминающее нормальность. Это было так хрупко, что оба боялись дышать, чтобы не спугнуть. Но тени прошлого не собирались их отпускать. Сообщения от Намджуна стали приходить чаще. Он писал о ностальгии, о концертах, на которых они бывали, о местах, которые они посещали. Юнги не отвечал, но и не блокировал его. Это было как ковырять старую рану — больно, но невозможно остановиться. Он ловил себя на том, что сравнивает. Намджун был безопасной гаванью. Чонгук – бурным океаном, в котором он тонул, но который дарил ему единственные по-настоящему яркие ощущения в жизни. Однажды Намджун написал: «Я буду в том старом джаз-клубе в пятницу. В восемь. Как в старые времена. Буду рад тебя видеть.» Юнги показал это сообщение Чонгуку. Он не знал, зачем. Может, чтобы проверить его. Или себя. — Что ты ответишь? – спросил Чонгук, его голос был нарочито бесстрастным, но кулаки сжались. — Я не знаю. — Собираешься пойти? — Я не сказал, что пойду. Чонгук резко встал и отошел к окну. Его спина была напряжена. — Ты хочешь пойти. Он – твой шанс вернуться к нормальной жизни. К правильной жизни. — А что такое «правильная жизнь», Чонгук? –Юнги тоже встал. — Та, где я притворяюсь, что меня все устраивает? Та, в которой я умираю от скуки? — Та, где тебя не ломают по частям! – обернулся Чонгук, и в его глазах бушевала буря. — Та, где ты не спишь с тем, кто чуть не уничтожил тебя! — А тебе разве не все равно? – голос Юнги дрогнул. — Если бы тебе было все равно, ты бы не ревновал. Они стояли друг напротив друга, как два боксера на ринге, но били не кулаками, а словами, которые были больнее любого удара. — Я ненавижу то, что он олицетворяет, – прошипел Чонгук. — Он – напоминание о том, что я для тебя – ошибка. Грязь, в которую ты случайно вляпался. — Ты не ошибка, – выдохнул Юнги, и это было похоже на признание. — Ты… ты катастрофа. Но я, кажется, люблю смотреть, как все горит. Он подошел к нему и взял его за лицо. Его пальцы были холодными. — Я не пойду к нему. Потому что я уже не тот человек, с которым он был. Ты меня изменил. Сломал и собрал заново, криво и косо, но собрал. И теперь я не вписываюсь в его идеальный мир. Он потянул его к себе и поцеловал. Это был поцелуй не страсти, а отчаяния и странной, уродливой верности. Чонгук ответил с той же яростью, впиваясь в него, как будто хотел вобрать его в себя, стереть грань между ними, чтобы ничто и никто не могло их разделить. В ту пятницу они не пошли в джаз-клуб. Они остались дома. Юнги надел свой самый дорогой костюм, как будто собирался на свидание. Чонгук смотрел на него, затаив дыхание. Он был невероятно красив. Изумительно, недосягаемо красив. И этот красивый, безупречный мужчина выбрал остаться с ним. С ним, Чонгуком. От этого голова шла кругом. Юнги подошел к нему, его пальцы легли на пряжку его потрепанного ремня. — Сними это, – приказал он мягко. — Сегодня все будет по-моему. И Чонгук, всегда бунтовавший против любого контроля, позволил ему. Юнги вел его в спальню, его прикосновения были медленными, уверенными, исследующими. Он не доминировал грубо, как Чонгук. Он доминировал своей неоспоримой уверенностью. Он заставлял Чонгука лежать и принимать, смотреть в его глаза, пока он медленно, неотвратимо доводил его до края. Это была пытка и наслаждение одновременно. Чонгук чувствовал, как теряет контроль, как его тело и разум тают под этим внимательным, почти научным напором. Он кричал, не в силах сдержаться, и в этот момент он был абсолютно открыт, абсолютно уязвим. И он видел в глазах Юнги не триумф, а что-то похожее на благоговение. Позже, лежа в обнимку впервые за все время – Юнги прижимал его к себе сзади, его дыхание было горячим на его шее, – Чонгук понял, что они пересекли еще одну грань. Больше не было палача и жертвы. Были два человека, которые нашли в своем взаимном разрушении единственную возможную для них форму близости. — Я никуда не уйду, – прошептал Юнги ему в ухо, и это звучало как клятва. — Я тоже, – ответил Чонгук, и это была правда. Но на следующее утро, когда Юнги ушел на работу, оставив его одного в тишине апартаментов, старые демоны вернулись. Чонгук начал нервничать. Его пальцы сами потянулись к бутылке виски, стоявшей в баре. Он налил себе полный стакан и выпил залпом. Огонь в желудке успокоил его, но ненадолго. Он взял телефон Юнги, который тот забыл. Пароль он знал – дата их первой ночи, того самого тройничка. Он открыл переписку с Намджуном. Сообщения были все такими же вежливыми, настойчивыми. Последнее было отправлено сегодня утром: «Жаль, что тебя не было. Я скучаю по тебе, Юнги.» Ревность, черная и едкая, заполнила его. Он швырнул телефон на диван и схватил свою куртку. Ему нужно было выйти. Он не мог оставаться в этих стенах, которые вдруг снова начали давить на него. Он пошел в тот самый грязный бар, где его когда-то нашел Юнги. Он пил, пытаясь затопить в алкоголе свое смятение. Он был собственностью Юнги. И Юнги был его собственностью. Но что, если Юнги передумает? Что, если он одумается и поймет, что Чонгук – это всего лишь грязное пятно на его безупречной жизни? К нему подошел кто-то. Какой-то парень. Что-то говорил. Чонгук даже не слушал. Он смотрел сквозь него, видя только лицо Юнги. Его холодные глаза, его идеальные черты. Его собственность. — Отвали, – бросил он тускло. — Эй, полегче, просто хотел познакомиться, – парень поднял руки. — Я сказал, отвали! – Чонгук встал, его стул с грохотом упал на пол. — Я не свободен. Я занят. Навсегда. Парень отступил, пожав плечами. Чонгук расплатился и вывалился на улицу. Он был пьян. Он шел по темным улицам, и его мысли путались. Он любил Юнги. Эта мысль была такой же пугающей, как и мысль о ненависти. Он любил его, и поэтому боялся его потерять. И эта боязнь делала его снова темным, опасным животным, каким он был раньше. Он вернулся в апартаменты. Юнги уже был дома. Он стоял посреди гостиной, бледный, с телефоном в руке. Он поднял на Чонгука взгляд, полный ярости. — Где ты был? – его голос был тихим и опасным. — Гулял. — Пьяный. Опять. — А какая разница? Ты же не пойдешь к своему пианисту, верно? – Чонгук ухмыльнулся, его слова были отравлены ревностью и алкоголем. Юнги резко шагнул к нему. — Ты проверял мой телефон. — А что? Есть что скрывать? Ждешь, когда я усну, чтобы побежать к нему? — Я тебе сказал, что никуда не уйду! – крикнул Юнги, теряя самообладание. — Но ты… ты не можешь просто принять это! Ты должен все разрушить! Ты должен вернуться к своему дерьму, к своей грязи! Почему? Потому что тебе проще быть животным, чем поверить, что кто-то может захотеть остаться с тобой? Его слова попали в самую больную точку. Чонгук рычал от ярости и боли. Он схватил Юнги за руку, сжимая ее так, что тому стало больно. — Да! Да, я животное! И ты тоже! Не притворяйся, что мы можем быть чем-то другим! Мы — дерьмо, Юнги! Мы заслужили друг друга! Они стояли, тяжело дыша, их лица искажены гримасами боли и ненависти. И в этот момент, глядя в глаза друг другу, они увидели не врага, а свое собственное отражение. Такого же испуганного, такого же сломленного, такого же отчаянно цепляющегося за эту токсичную связь, потому что другой просто не существовало. Юнги первым разжал хватку. Его плечи опустились. — Боже, – прошептал он. — Во что мы превращаемся? — Во что ты позволил нам превратиться, – поправил его Чонгук, но ярость в его голосе уже угасла, сменившись истощением. Он отпустил его руку. На ней остались красные следы от его пальцев. — Я не хочу с тобой ссориться, – тихо сказал Чонгук, и это прозвучало как самое искреннее признание за весь вечер. — Я тоже, – ответил Юнги. — Но, кажется, мы не знаем другого способа общаться. Он повернулся и ушел в спальню, оставив Чонгука одного в гостиной, в компании его демонов и пустой бутылки виски. Чонгук понимал. Они застряли в цикле. Притяжение, боль, ревность, примирение. И каждый раз круг сужался, затягивая их все глубже. Они боялись быть вместе и боялись быть врозь. И не было выхода. Только это бесконечное, изматывающее падение.