Dunkelheit

Тишина, последовавшая за той ссорой, была самой гнетущей за все время. Они не разговаривали весь следующий день. Юнги ушел на работу, не позавтракав. Чонгук остался в апартаментах, чувствуя себя заключенным в золотой клетке, тюремщиком которой был он сам. Он ходил по комнатам, его пальцы нервно перебирали предметы, останавливаясь на острых углах, но он больше не имел права крушить все вокруг. Это было его домом. Его единственным пристанищем. И он чуть не разрушил его снова. Он смотрел на свой телефон. На пустой экран. Он хотел написать Юнги. Извиниться. Но слова казались пустыми. Они уже извинялись друг перед другом десятки раз. Это потеряло всякий смысл. Вечером Юнги вернулся. Он выглядел уставшим. Он бросил ключи на стол и, не глядя на Чонгука, прошел в спальню. Чонгук слышал, как он включает душ. Он стоял в гостиной, не в силах пошевелиться, чувствуя, как стены снова сжимаются вокруг него. Ему нужен был воздух. Ему нужен был выход. Но единственным выходом был Юнги, и он сам воздвиг между ними новую стену. Когда Юнги вышел из ванной в одном полотенце, его взгляд на секунду задержался на Чонгуке. — Ты все еще здесь, – констатировал он. В его голосе не было ни злости, ни радости. Просто усталость. — Мне некуда идти, – тихо ответил Чонгук. Это была горькая правда. Юнги кивнул и прошел на кухню, чтобы налить себе воды. Чонгук последовал за ним, как тень. — Юнги… – начал он. — Не надо, – перебил тот, не оборачиваясь. — Не надо сейчас. У меня нет сил. Они снова легли спать, разделенные бездной молчания. Чонгук лежал на спине и смотрел в потолок. Он чувствовал тепло тела Юнги в сантиметрах от себя, и это было самой изощренной пыткой. Он хотел прикоснуться к нему, просто положить руку на его плечо, чтобы убедиться, что он еще здесь. Но он боялся. Боялся, что его оттолкнут. На следующее утро Чонгук проснулся от того, что Юнги будил его. Он стоял над кроватью, уже одетый для работы. — Вставай. Одевайся. Мы куда-то идем. Чонгук, не задавая вопросов, послушно поднялся. Что бы это ни было, это было лучше, чем тягостное молчание. Они сели в машину Юнги и поехали. Они не разговаривали. Юнги вел машину сосредоточенно, его пальцы сжимали руль. Чонгук смотрел в окно на проплывающие улицы. Он не узнавал район. Они подъехали к большому, ухоженному парку. Не тому, где он сидел в своем отчаянии, а другому – с аккуратными дорожками, цветниками и игровыми площадками. Юнги припарковался и вышел. Чонгук последовал за ним. — Зачем мы здесь? – наконец спросил он. — Я не знаю, – честно ответил Юнги. — Я просто… не мог больше находиться в этих стенах. С тобой. И без тебя. Они пошли по аллее. Было буднее утро, в парке было мало людей. Мимо пробежала молодая мама с коляской. Пожилая пара медленно шла, держась за руки. Они видели отголоски нормальной жизни, мира, в который им не было пути. — Я думал о том, что ты сказал, – начал Юнги, глядя прямо перед собой. — О том, что мы – дерьмо. И что мы заслужили друг друга. Чонгук молчал, прислушиваясь. — Возможно, ты прав. Но я устал, Чонгук. Я устал от этой войны. Каждый день – это битва. С тобой. С собой. Я не знаю, сколько у меня еще осталось сил. Они дошли до озера и остановились у воды. Утки скользили по гладкой поверхности, оставляя за собой расходящиеся круги. — Я не хочу терять тебя, – тихо сказал Чонгук. Это было все, что он мог сказать. — А что, если мы уже потеряли друг друга? – Юнги повернулся к нему. Его глаза были бездонными. — Что, если мы просто два призрака, которые не могут двинуться дальше, потому что связаны цепями прошлого? Чонгук посмотрел на него, и его сердце сжалось от боли. Он видел в его глазах ту же пустоту, что была в нем самом. — Тогда…тогда мы будем призраками вместе, – выдохнул он. — Пока не рассыплемся в прах. Юнги покачал головой, и на его губах дрогнула что-то вроде улыбки. Горькой и печальной. — Это самый жалкий и самый прекрасный вариант, который я когда-либо слышал. Он протянул руку, не для того, чтобы взять его за руку, а просто, ладонью вверх. Предложение. Приглашение. Чонгук медленно положил свою ладонь на его. Их пальцы не сплелись. Они просто касались друг друга. Это был не жест любви. Это был жест перемирия. Двух враждующих генералов, понимающих, что война зашла в тупик и дальше будет только взаимное уничтожение. В тот вечер, вернувшись домой, они снова легли в одну кровать. На этот раз Чонгук лежал на боку, а Юнги прижался к его спине, обняв его за талию. Его дыхание было горячим на его шее. Это было не сексуально. Это было необходимо. Им нужно было чувствовать, что они не одни. — Я удалил его номер, – тихо сказал Юнги в темноте. Чонгук замер. — Зачем? — Потому что он – призрак. А у меня достаточно призраков и так. С тобой. Чонгук закрыл глаза. Это было больше, чем любое признание в любви. Это было принятие. Принятие их обреченности. Их цикла. Недели превратились в месяц. Они нашли свой, уродливый ритм. Были хорошие дни. Дни, когда Чонгук готовил, а Юнги работал дома, и они молча сидели за одним столом, и это не было неловко. Дни, когда они смотрели фильмы, и Чонгук засыпал, положив голову ему на колени, а Юнги не шевелился, чтобы его не разбудить. Но были и плохие дни. Дни, когда Чонгук запивал свою тревогу, и Юнги приходилось вести его домой, и они кричали друг на друга, пока не охрипали. Дни, когда Юнги закрывался в своем кабинете, и Чонгук сидел под дверью, слушая его тишину, чувствуя себя брошенным. Это был цикл. Притяжение и отталкивание. Нежность и ярость. Они не могли вырваться из него. Они были как два спутника, вращающихся вокруг общего центра тяжести – своей взаимной боли, – обреченные вечно тяготеть друг к другу, никогда не находя покоя, но и не способные улететь в открытый космос. Однажды ночью, после особенно тяжелого дня, Чонгук проснулся от кошмара. Ему снилось, что Юнги уходит. Просто поворачивается и уходит, не оглядываясь. Чонгук проснулся в холодном поту, его сердце колотилось как сумасшедшее. Он повернулся и увидел, что Юнги не спит. Он лежал на спине и смотрел в потолок. — Юнги? – прошептал Чонгук. — Я здесь, – тихо ответил тот. Чонгук придвинулся ближе и прижался лбом к его плечу. Он дрожал. — Мне приснилось, что ты ушел. — Я никуда не уйду, – сказал Юнги, и его голос был твердым. — Мы зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад. Мы уничтожили все мосты. Остались только мы. И этот ад. Он повернулся к нему и обнял его. Нежно. По-человечески. — Мы сломлены, Чонгук. Но мы сломлены вместе. И, кажется, это единственное, что у меня есть. Единственное, что я хочу. Чонгук прижался к нему, вдыхая его запах, чувствуя биение его сердца. Это не было счастьем. Счастье было для других людей. Для них это было что-то другое. Более прочное и более хрупкое одновременно. Признание того, что они – единственные лекарство и единственный яд друг для друга. И что они будут принимать эту дозу до самого конца. Они лежали в обнимку в темноте, два одиноких острова в океане ночи, нашедшие друг друга не для того, чтобы обрести покой, а чтобы делить бурю. И в этом была своя, извращенная правда. Своя, уродливая красота. Их любовь была шрамом, который никогда не заживет, но который напоминал им, что они живы. И пока они чувствовали боль, они знали, что все еще существуют. А за окном медленно светало. Приближался новый день. Новый виток цикла. Они не знали, что он принесет. Но они знал и, что встретят его вместе. В аду, который они выбрали сами. В аду, который они называли домом.