Колючка с шестнадцатого

Глава 4. В Сан-Франциско стояла глубокая ночь; привычный для этого города туман выползал из океана и обволакивал мосты мягкими слоями. В пентхаусе на Russian Hill царила тишина после того, как последняя компания гостей покинула пространство, оставив после себя лишь пустые бокалы, скомканные салфетки и лёгкий хаос на мраморной кухне. Лео, как обычно, не обращал на это никакого внимания — он никогда не убирался сам, считая подобные занятия тратой времени, и совершенно спокойно собирался вызвать клининг утром, когда голова прояснится. Он сидел в своём огромном кожаном кресле у панорамного окна, одетый в серую футболку и спортивные штаны, держал в руке бокал виски, взвалив длинные ноги на тяжёлый журнальный столик из цельного куска дерева, и лениво листал телефон просто потому, что нужно было чем-то заняться. Вечеринка прошла неплохо: Лия сейчас спала у него в спальне после нескольких жарких часов, друзья уже разошлись в разные стороны, кто-то пообещал новые связи для инвестиций в его проект, кто-то наговорил привычных комплиментов, — но всё это давно перестало вызывать у Лео хоть какое-то истинное ощущение движения или азарта. Вся эта роскошная социальная суета стала предсказуемой: расписанной, отточенной и ничем не удивляющей человека, который слишком давно живёт внутри стабильного «успешного успеха». Он открыл Instagram, который вел, чтобы создать публичный имидж, игравший немалую роль в развитии его стартапов. Начал рассеянно листать сторис: кто-то тусуется в Пекине, кто-то занимается йогой в Big Sur, кто-то выкладывает очередную фальшивую мотивационную мантру с видом на океан. И вот среди всего этого глянцевого мусора внезапно, будто по прихоти алгоритма, ему в рекомендации вывалился профиль Сьюзан. @sue_everett_art — наверняка всплыло из-за той злосчастной реакции, которую она недавно поставила. И теперь Лео сидел, чуть навеселе — виски был уже третьим или четвёртым, — и без всякого сопротивления позволял себе смотреть её страницу. Первыми шли истории: свежие, сделанные в офисе. Она в мятном свитере, волосы заплетены в косички, зелёная чёлка контрастирует с веснушками, рассыпанными по носу; подпись гласила: «хочу пиццы». Лео усмехнулся, почти слыша её интонацию — и мысленно отметил, что пицца сто процентов будет с анчоусами. Дальше были хайлайты: её рыжий кот, которого, судя по всему, звали Винни, нагло расплывшийся на подушке с наклеенной эмодзи-короной и подписью «мой настоящий босс». Лео увеличил фото: кот смотрел так, словно действительно знает о каждом смертном чуть больше, чем положено. Следом — её работы: скетчи, неоновые леса, мрачные персонажи, девушки-воины, кибер-самураи. В каждой линии было что-то живое, настоящее. «Она талантливая. Даже очень», — подумал он, и почему-то внутри что-то ощутимо кольнуло. Потом — друзья. Кажется, это был тот самый Иден, которого она пару раз упоминала и которого он, странным образом, запомнил: манерный красавчик с идеальной укладкой, обнимающий Сью в баре; оба ржут над чем-то так естественно, что даже на фото чувствуется шум. Лео сделал глоток, наслаждаясь тем, как виски растекается теплом, и пролистал дальше. Старые фото: Сью на крыше в Бруклине, ветер треплет рыжие волосы, веснушки сияют, как россыпь звёзд на бледной коже, взгляд в камеру дерзкий, игривый, прямой — будто говорит: «мне плевать, но я всё вижу». На другом снимке — селфи в лифте: пижама, джинсовая куртка, растрёпанные волосы и подпись «готовлюсь к апокалипсису». Он хмыкнул и тихо рассмеялся, вспомнив тот её легендарный выход с мусором и короткое, колючее «чё?». А потом фото с посиделок за настольными играми: она в накладных эльфийских ушах, друзья вокруг стола, кубики летят, кто-то орёт, кто-то проливает пиво. Всё яркое и хаотичное. И именно тогда внутри него что-то вновь дрогнуло — не раздражение, не вспышка злости, как раньше, когда она огрызалась так по-уличному резко, а странное тёплое, почти нежное чувство, которого он за собой обычно не наблюдал. Она жила в хаосе — в этом вечном клубке из пицц, кота, друзей, смеха, баров, рисования до ночи, игр, крошечной квартиры, разбросанных вещей и настоящих эмоций. А он понял, что её хаос странным образом притягивает. Что в нём есть жизнь — честная, пахнущая чем угодно, кроме глянца. И что её мир кажется куда более настоящим, чем его идеально отретушированные сторис с мостами, дорогим кофе и пустым блеском. Он увеличил одно из её фото — то, где она была совсем близко: веснушки, зелёные пряди, дерзкий взгляд, который будто прожигает экран. Злило, что она проигнорировала его звонки и сообщение, словно он для неё никто. И в то же время притягивало ещё сильнее. Он листал дальше: Винни, развалившийся на её кровати; Иден в дебильной шляпе, который мелькал на её странице едва ли не чаще, чем она сама; она с геймпадом и подписью «убиваю боссов и свои нервы». Лео тихо усмехнулся: кот — счастливый ублюдок, Иден — слишком манерный, чтобы не бесить, а она… она как огонь: рыжая, колючая, но при этом тёплая. Когда виски окончательно закончился, Лео откинулся в кресле, посмотрел на высокий потолок с лепниной и почувствовал, как эта непривычная тёплая дрянь в груди одновременно бесит и притягивает. Каким чёртом девчонка из Бруклина, которая поставила ему какашку и пошла пить пиво с котом, ухитрилась поселиться в его голове? Он привык к женщинам, которые хотели его; привык к жизни, в которой всё начинается с пентхаусов, продолжается перелётами и заканчивается тем же глянцем. А Сью высмеяла всё это, прошла мимо, даже не оглянувшись. Он резко встряхнулся, поставил бокал на стол и закрыл приложение. Хватит. Пьяная херня. Она не в его вкусе, он не в её. Всё ясно, ровно разложено по полкам. Завтра самолёт в Нью-Йорк. Работа. Привычная, стерильная жизнь. Но перед тем как уснуть, он всё же открыл её профиль ещё раз — на секунду, едва дотронувшись пальцем, будто случайно, «просто посмотреть на кота». И уснул с лёгкой, почти невидимой улыбкой. *** Лео родился в 1993-м в Сан-Диего, в семье, где всё держалось на странной, но упрямо прочной смеси характеров, привычек и вечного шума в маленьком доме. Отец, мексиканец второго поколения, бывший морпех, а потом таксист и владелец маленькой автомастерской, говорил сыну одно и то же, словно это закон: «Мужик должен пахать, а не ныть», — произнося это с таким тяжёлым напором, будто любое нытьё лично бросает тень на честь всей семьи. Мать, ирландка из Бостона, медсестра в онкологии, каждое утро ставила перед Лео тарелку овсянки и смотрела на него тем самым твёрдым, неизменно прямым взглядом, после которого спорить было бессмысленно. «Ты можешь быть кем угодно, только не лузером», — говорила она, и никто в доме даже не пытался ей возражать, потому что уставшая женщина после ночной смены всегда звучит так, будто говорит истину, а не мнение. Дом был маленький — три комнаты на четверых, потому что через четыре года после Лео родилась Софи, шумная, взбалмошная, с характером, который мог свести с ума саму Деву Марию. Но каким-то чудом в этом тесном пространстве хватало тепла на всех. По выходным в доме пахло папиным чили, таким острым, что слёзы лились сами собой, и было слышно, как отец орёт на «Падрес», когда те снова сливают игру. Ночами Лео иногда слышал маму, тихо плачущую после очередной смены — очередной пациент ушёл, очередная смерть прошла через её руки. Но утром она всё равно вставала, варила овсянку, ставила её перед сыном и говорила что-то ободряющее, чтобы его день начинался с доброты. Когда Лео было четырнадцать, мир треснул. Отец умер от инфаркта прямо в мастерской — просто упал между двумя домкратами, будто кто-то выключил свет. Лео нашёл его первым: запах масла ударил в нос, воздух в помещении будто сжался, а тело отца лежало так тихо и неподвижно, что даже страшно было сделать шаг. С этого момента всё покатилось вниз: мать стала тенью самой себя, Софи в шестнадцать забеременела от какого-то белобрысого сёрфера-идиота по имени Джош, деньги исчезли быстрее, чем надежды, и вдруг оказалось, что всё держится на Лео, который ещё даже не понимал, что такое собственная жизнь. После школы он сразу пошёл работать — мыл машины, разносил пиццу, чинил соседям компьютеры, хватал любое дело, за которое давали хоть пару долларов. К семнадцати он уже понял главное: выбраться можно только мозгами и упорством, а если повезёт — не умереть от переутомления. Он получил стипендию в UC San Diego на компьютерные науки, спал по четыре часа, жил на энергетиках, программировал ночами до судорог в пальцах, но всё равно продолжал — потому что другого пути не было. В двадцать один он написал свой первый серьёзный продукт — платформу для логистики маленьких автосервисов, фактически цифровой памятник своему отцу, — и продал её за восемьсот тысяч. Это был момент, когда он впервые почувствовал, что может изменить собственную судьбу. В двадцать три он основал стартап для предиктивного обслуживания машин и продал его через два года за сорок два миллиона. В двадцать шесть переехал в Сан-Франциско, потому что «там деньги», и с тех пор двигался как машина: финтех, VR, сейчас — генеративный ИИ для гейминга. Его состояние на бумаге колебалось вокруг ста восьмидесяти миллионов, но он всегда повторял: «Пока не в кэше — это бумага», — и это была не скромность, а защита от расслабления. Внешность тоже была результатом внутренней войны: в школе его дразнили «претти бой», потому что у него были каштановые волосы, зелёные глаза от матери и рост, из-за которого он выделялся среди всех. Он привел себя в форму, отрастил бороду, собрал волосы в пучок, чтобы перестать быть «милым», и начал одеваться дорого — не из снобизма, а потому что слишком долго носил секонд-хенд. Но каждый раз, приезжая к матери в Сан-Диего, он сам чинил её старый джип, слушал скрип инструмента, и ему казалось, что на минуту он возвращается туда, где до сих пор живёт часть его самого, которую не смогли забить миллионы. Отношения у него почти не получались: женщины хотели либо его деньги, либо статус, либо «идеальную картинку в Instagram». Последняя серьёзная девушка, из Пало-Альто, после года отношений бросила его со словами: «Ты слишком закрытый, Лео, я не чувствую тебя». Он даже не страдал, просто пожал плечами и удалил её номер. После этого он выбрал лёгкие связи — проще, безопаснее, никаких попыток залезть в его голову. Пентхаус в Бруклине он купил спонтанно — потому что задрался от калифорнийской стерильности, от этих вечных «мы короли мира», «мы меняем всё» и обязательного смузи по утрам. Нью-Йорк хотя бы честно вонял — мусором, потом, кофе, страхом, голосами — всем тем, из чего сделана настоящая жизнь. Он думал, что квартира будет просто ещё одним местом для тусовок и быстрых сделок, пока однажды не сел в лифт и не столкнулся с рыжей девчонкой в пижамных штанах, тапках и с вонючим пакетом мусора, которая посмотрела на него так, будто он ошибка в матрице и ей плевать, будет ли он исправлен или удалён. И что-то в нём — сам он этого даже не понял — щёлкнуло: впервые за долгие годы он почувствовал себя живым человеком, а не строчкой в бизнес-журнале. Его младшая сестра, Софи Кастильо, родилась в 1997-м, и с самого детства в доме вокруг неё формировалось другое поле — светлое и мягкое. Мать обожала её как «долгожданную девочку», отец таскал её на плечах по Коронадо, называя mija, и это слово звучало так тепло, что даже уставших соседей коробило от нежности. София росла красавицей — те же каштановые волосы, что у Лео, зелёные глаза матери и улыбка, способная разоружить любого. В школе она была любимицей: чирлидерша, отличница, хохотушка, всегда в центре толпы. И Лео, который в это время трясся на двух работах, чтобы держать дом, и тащил мать из эмоциональных ям, смотрел на сестру с любовью и лёгкой завистью — потому что её детство было похоже на то, которое он когда-то хотел для себя. Но в шестнадцать её жизнь тоже треснула: беременность от Джоша, сёрфера-идиота, который считал, что главный план — это иметь красивый загар и папину машину. Мать плакала неделями. Лео приехал из колледжа, сел рядом с сестрой и сказал: «Решай сама. Если оставляешь — я помогу». И она оставила. В 2014-м родился Кристофер — смуглый, зеленоглазый, словно маленький Лео, которого сразу хотелось защищать. Отец мальчика исчез через три месяца, потому что такие исчезают всегда. Софи осталась одна: ребёнок, уставшая мать, брат, который перевёл жизнь в режим помощи на расстоянии. Когда ей исполнилось восемнадцать, вместо выпускных вечеров она возилась с ребенком, но не сломалась. Поступила на финансы («я тоже хочу быть как Лео»), работала бариста, потом в маленькой фирме секретарём, жила в режиме выживания и одновременно роста. Сейчас ей двадцать восемь, она живёт в North Park, растит сына одна и не подпускает мужчин близко: «Они хотят либо деньги моего брата, либо самого брата, либо боятся ребёнка». С Лео у неё отношения тёплые и взрывоопасные одновременно: он переводит деньги на образование племянника, оплачивает кружки, секции, всё, что нужно, но каждый раз, когда приезжает, они ругаются. — Ты думаешь, деньги всё решают? — выпаливает она, упершись в бёдра. — Приезжай хоть раз без костюма за пять тысяч и поиграй с племянником в футбол, миллиардер хренов. — Я за его футбол и плачу, Софи. Я облегчаю тебе жизнь. Перестань плеваться ядом. Но стоит Кристоферу позвонить дяде по видео, показать новую пятёрку или рассказать про друга из школы, Лео тут же тает, и уже через сутки в их дверь стучит курьер с новым мячом, формой, PlayStation или билетами в Диснейленд. А самой Софи Лео всегда покупает что-то маленькое, но точное — кисти, книгу, билеты на концерт, — будто таким образом говорит то, что всегда думает о ней. И Софи — единственный человек на земле, который может заставить его замолчать на полдня. Потому что она знает его насквозь: знает, что он до сих пор винит себя за смерть отца; знает, что под всей бронёй «миллионера» сидит мальчишка, который просто хотел, чтобы семья была целой и счастливой. И именно поэтому её слова всегда попадают в цель — не разрушая его, а напоминая, что он всё ещё живой. *** Дни в Сан-Франциско текли гладко и почти по расписанию: утро начиналось в шесть тридцать, когда Лео просыпался в огромной кровати с видом на залив, наливал себе кофе из машины за пару тысяч и бежал пять миль по Эмбаркадеро, где ветер с океана хлестал по лицу, а в наушниках играл свежий трек от Fred again… Потом был душ — контрастный, чтобы окончательно проснуться, — и офис: стеклянный куб в центре города, где его команда из двадцати человек кодила ИИ для гейминга, инвесторы звонили каждые полчаса, а на доске висели разноцветные стикеры с задачами, суммарно тянущими на миллионы. Вечера складывались по-разному: иногда это были ужины с партнёрами в ресторанах, где стейк стоил как месячная аренда квартиры в Бруклине; иногда — йога или бокс в зале с видом на город; иногда — Лия. Она приезжала два-три раза в неделю: высокая, с тёмными волосами до поясницы, в платье, сидящем так, будто его сшили прямо на её теле, с улыбкой, которая обещала забыть про всякие дедлайны. Они трахались в его пентхаусе — быстро, жёстко, на кухонном острове или у окна, где огни города мерцали внизу, как пиксели в игре: она царапала ему спину, он прижимал её к холодному от тумана стеклу и шептал что-то грязное на ухо, потому что именно от этого она заводилась. Потом они принимали душ — иногда вместе, иногда порознь; чаще она оставалась на ночь, иногда уезжала, бросив через плечо: «У меня ранняя встреча». Он оставался один с виски и тишиной, которая временами давила сильнее, чем любой рабочий стресс. Отношения с Лией были странными: она буквально висла на нём, слала ему горячие фото, а он просил её сменить духи и дарил дорогое нижнее бельё. Всё между ними держалось не на близости, а на удобстве: ей нравилось ощущать себя рядом с «успешным мужчиной», ему нравилось, что она не задавала вопросов и исчезала ровно в тот момент, когда ему нужно было работать. Они оба делали вид, что это похоже на связь, хотя Лео прекрасно понимал, что за всеми этими красивыми декорациями прячется пустота, завёрнутая в дорогую упаковку. Каждый день он переписывался с Софи и Крисом. София подкалывала его: «Ты опять не спал? Глаза красные. И кто эта брюнетка в сторис? Снова одноразовая?» Он отшучивался: «Лучше одноразовая, чем как ты в шестнадцать». Такое позволялось только между ними — и только ей он мог сказать подобное без последствий. Он переводил ей деньги регулярно, иногда просто так, оставляя короткую подпись: «Купи себе что-нибудь красивое, мелкая». По ночам — когда виски слегка развязывал пальцы — он иногда открывал инстаграм Сью. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы самому злиться. Сторис из офиса: она в пальто бутылочного цвета, сидит на террасе в Бруклине — конец ноября выдался холодным — и рисует своих грибных мутантов. Фото Винни на подоконнике: кот смотрит на Бруклин, прижавшись лбом к стеклу, одно ушко смято. Селфи с Иденом в «Leaf and Bean» — они, как всегда, пьют что-то странное, ржут, будто мир прекрасно работает без выручек, фондов и инвестиций. Хайлайты не менялись: старые фото с крыш, с настолок, с котом. Лео открывал каждое — веснушки, зелёная чёлка, взгляд, который даже через экран говорил: «Пошёл к чёрту». Он не лайкал, не писал, просто смотрел. И злился на себя: зачем? Она игнорировала его звонки, поставила ту дурацкую какашку и исчезла. Но что-то тянуло: живая, честная, неотредактированная «настоящесть», которой в его собственном расписанном по минутам мире давно не было. В субботу позвонил знакомый из Нью-Йорка — крупный фонд был готов вложить пятьдесят миллионов в его новый проект, но требовал личной встречи в Бруклине. Лео сначала отказался: «Давайте в Zoom». Но они настояли: «Нужен ты. Лично». Он забронировал рейс на утро понедельника — первый класс, конечно, — собрал чемодан, написал Лие: «Уезжаю в Бруклин. Увидимся», Софи — «Буду в NY. Ждите в гости». Перед сном он открыл инстаграм Сьюзан — это уже было как традиция. Она выложила сторис: селфи в лифте, растрёпанные волосы, подпись: «Декабрь, будь добрее». Он усмехнулся: лифт. Их лифт. Бруклин ждал.