Дым между нами

Михаэль довёз их домой молча. Не демонстративно, не “наказываю тишиной”, а так, как ведут машину люди, которым больше нечего сказать. Йоичи сидел, уткнувшись лбом в стекло, и смотрел на город. Огни то расплывались, то снова собирались в точки, и от этого было ещё противнее — словно реальность специально делала вид, что она нормальная. У подъезда Кайзер заглушил двигатель и не сразу вышел. Посмотрел куда-то вперёд, будто пытался найти там правильные слова.  — Йоичи, — тихо сказал он. Ответа не было. Исаги просто открыл дверь и вышел. Не хлопнул дверцей, не устроил скандал — именно это и было самым страшным. Он поднялся по лестнице первым, ключ провернулся в замке, как обычно, и от этого хотелось выругаться: всё работало, всё было на своих местах, даже когда внутри развалилось. Дома Йоичи снял куртку, бросил её на стул, прошёл на кухню, налил себе воды и выпил залпом. Михаэль вошёл следом, аккуратно, будто боялся спугнуть.  — Я не хотел… — начал он. Исаги поставил стакан на стол слишком резко, но не повернулся. — Не сейчас, — сказал он глухо. И сам ненавидел себя за эту фразу, потому что она была его любимым оружием и его же тупиком. Кайзер замолчал. Не потому что согласился — потому что понял, что всё сейчас будет бесполезно. Он постоял секунду, потом тихо ушёл в комнату. Йоичи слышал, как скрипнула кровать, как щёлкнул выключатель, как снова стало слишком тихо. Ночью он почти не спал. Утром встал раньше, чем надо, и первым делом нашёл себе занятие, чтобы не разговаривать с Кайзером. Душ. Перебрать шкаф. Любая мелочь. Потом работа. Так прошёл первый день. Потом второй. Потом третий. Исаги стал брать смены так, будто ему за это платили не деньги, а право не думать. После работы он мог идти куда угодно: по району, в круглосуточный супермаркет, к реке, просто кругами по городу. Лишь бы не домой. Лишь бы не слышать, как Михаэль ходит по квартире и ждёт момента, когда можно снова начать разговор. Он избегал даже не Кайзера — избегал того места внутри себя, где нужно было признать: это не рассосётся. Не “может быть”, не “а вдруг он передумает”. Он уже сказал “через неделю”. И всё равно Йоичи цеплялся за детскую наивность, которая настойчиво шептала: если достаточно долго делать вид, что проблемы нет, она устанет и уйдёт. На четвёртый день Исаги сдался и написал Рину: вы где. Ответ пришёл почти сразу — в том же стиле, без смайликов, без лишних слов, как умеет только Итоши: Мы в парке. Если хочешь — приходи. Йоичи хотел не идти. Правда хотел. Но в итоге всё равно пошёл. Потому что «не приходить» тоже требовало силы, а силы у него почему-то хватало только на то, чтобы не думать.  Они сидели под сакурой. Не той весенней, праздничной, а уже обычной — зелёной, спокойной, как будто деревья тоже устали от чужих драм. У Рина был кофе, у Бачиры — мороженое, и он, как всегда, выглядел так, будто жизнь — это набор веселых эпизодов, даже если у одного из друзей сейчас всё идёт по одному месту.  Исаги тоже взял мороженое, чисто чтобы занять руки. Смотрел на ветки, на людей, на собак, на всё, кроме лиц. — Исаги, — сказал Рин после минуты молчания, — если ты думаешь, что ты тут “третий лишний”, то нет. Но если ты думаешь, что мы тебя выгоняем, то да. В смысле — мы тебя привели сюда не смотреть на сакуру. Йоичи фыркнул, не поднимая головы. — Спасибо, очень нежно. Бачира пнул Рина коленом и улыбнулся Йоичи. — Он просто умеет поддерживать только угрозами, — сказал Мегуру. — Йоичи, ты как? — Нормально, — автоматически ответил Исаги. Рин посмотрел на него с тем выражением, которое обычно было у преподавателей, когда студент пытается втирать им очевидную ложь. — Ты выглядишь как “нормально” после похорон. Йоичи хотел съязвить, но вместо этого просто лизнул мороженое и пожал плечами. — Мы поговорили. — И? — коротко спросил Итоши. — Он уезжает. В Германию. На год. Бачира на секунду перестал улыбаться. Совсем немного, но Исаги заметил. — И ты… — осторожно начал Мегуру. — Что? — Я выбрал стратегию “если делать вид, что этого нет, оно исчезнет”. Итоши вздохнул так, будто его терпение уже заканчивалось.  — План гениальный. Всегда работает. Йоичи бросил на него взгляд — раздражённый, почти злой. — А что мне делать? Радоваться? Сказать “конечно, поезжай”? Он поставил меня перед фактом. Я не просил его ничего планировать за меня. Я не просил… — он запнулся, потому что дальше шло то, что он старательно не произносил вслух, — …чтобы он уезжал. Бачира тихо сказал: — Но ты же понимаешь, что он не “против тебя”. Он… ну… он просто решил. — Именно, — Исаги усмехнулся, и это была плохая усмешка. — Решил и такой: “поехали со мной”. Как будто я чемодан. Рин наклонился чуть ближе. — Ты злишься не только из-за решения. Ты злишься, потому что заранее боишься, что если поговоришь нормально, то придётся признать, что тебе важно. И тогда уже не получится делать вид, что всё под контролем. Йоичи хотел послать его. По-настоящему. Но проблема была в том, что Итоши был прав, а когда Рин прав — это ощущается как удар в солнечное сплетение. Мегуру покрутил ложечку и сказал мягче: — Йоичи… может, правда стоит провести эти дни с Михаэлем? Пока он ещё здесь. Исаги посмотрел на них обоих, потом снова на сакуру. Ветки шевелились от ветра, листья почти не шумели. Вокруг кто-то смеялся, кто-то фоткался, кто-то ругался на ребёнка. Обычный день. И это бесило. — Я не хочу, чтобы он уезжал, — сказал он наконец тихо. — И если я сейчас начну быть с ним “рядом”, это будет выглядеть так, будто я уже смирился. — А ты не смирился, — сказал Рин. — Ты просто избегаешь. — Спасибо, поддержал. — Пожалуйста. Бачира наклонил голову. — Но знаешь… ты же сам понимаешь, что реальность не не рассосётся только потому, что ты её игнорируешь. Йоичи молча доел мороженое и вдруг поймал себя на странной мысли: он избегает дома не потому, что там будет скандал, а потому, что там будет Михаэль — живой, тёплый, нормальный. И от этого станет страшнее. Потому что терять легче то, что уже стало неважным. А Кайзер был ему очень важен.  Когда Исаги вернулся домой, свет в квартире уже горел. С кухни пахло чем-то простым: то ли пастой, то ли супом. Михаэль вышел навстречу не сразу, но когда Йоичи снял обувь, он всё-таки появился в коридоре. — Ты поел? Йоичи мотнул головой. — Нет. — Тогда поешь. Это было сказано без нажима и без обиды. И от этого Исаги вдруг стало хуже, потому что он ожидал чего угодно — раздражения, язвительности, претензий — но не вот этого спокойного “я всё равно о тебе забочусь”. Он прошёл на кухню, сел, и Кайзер поставил перед ним тарелку. Сел напротив, но не вплотную, оставив Йоичи пространство. Несколько минут Исаги ел молча. Потом выдохнул, не поднимая глаз: — Я виделся с Рином и Бачирой.  — Понятно,— ответил Михаэль. — Как они? — Живые. Смешные. У них… всё нормально. Кайзер кивнул, будто отметил что-то для себя, и долго молчал, пока Йоичи не выдержал. — Ты… — Исаги запнулся. — Ты правда думаешь, что это… не конец? Михаэль посмотрел на него внимательно. Снял очки, протёр их машинально, хотя они и так были чистые. — Я думаю, что это трудно, — сказал он честно. — Я думаю, что ты имеешь право злиться. И я думаю, что я облажался тем, что сказал слишком поздно и слишком резко. Но я не думаю, что это конец. — А если… — Йоичи не договорил, потому что “если ты там найдёшь кого-то” было слишком мерзко произносить. Кайзер понял и без слов. — Я не ищу “там”, — сказал он. — Я хочу, чтобы “мы” не развалилось из-за расстояния. Это год. Я буду прилетать. Ты сможешь прилетать. Мы можем придумать график, нормальный, человеческий. И… — он на секунду опустил взгляд, — я не хочу, чтобы ты переживал это один. Исаги усмехнулся, но уже без злости. — Поздновато. — Да, — спокойно согласился Михаэль. — Поздновато. Но я здесь. Пока ещё. Он встал, подошёл ближе и осторожно положил ладонь Йоичи на затылок — не притянул силой, а просто обозначил, что можно, если он позволит. Исаги не сразу, но всё-таки подался вперёд и уткнулся лбом ему в плечо.  Кайзер обнял его. Исаги пару секунд держался, потом выдохнул так, будто в нём что-то отпустило. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказал он тихо. — Я знаю, — ответил Михаэль. — Я тоже не хочу уезжать от тебя. Но я всё равно уеду. И вот поэтому нам и нужно быть вместе сейчас, а не бегать по кругу и надеяться, что что-то изменится.  Йоичи закрыл глаза. В груди было тяжело, но это уже не была паника. Скорее… принятие. — Ладно, — выдохнул он. — Но ты… ты не имеешь права исчезнуть. Ни там, ни здесь. — Не исчезну. Он наклонился и поцеловал Исаги в висок — коротко, почти буднично. И именно от этой будничности в горле снова встал ком. Йоичи сидел так ещё минуту, пока тарелка остывала, а внутри медленно выстраивалась новая мысль: это не исправится само. Но, может быть, оно и не обязано исправляться “легко”. Главное — перестать делать вид, что разговора не было. Оставшиеся дни прошли странно спокойно. Не хорошо — именно спокойно, как будто они оба негласно договорились не трогать то, что болит, и заняться тем, что пока ещё можно удержать руками. Они ходили на свидания. Кофе по утрам, если Исаги не убегал на подработку. Прогулки без цели. Ужинали вместе, иногда молча, иногда болтая о всякой ерунде — о фильмах, о Нессе, о том, как Рин умудряется портить любое романтичное место одним взглядом. Они смеялись. Целовались. Спали рядом. Иногда Йоичи ловил себя на том, что специально не думает о дате. Не считает дни. Не смотрит на календарь. Как будто если не смотреть — оно не наступит. В день отъезда всё было почти буднично. Чемодан стоял у двери с вечера, документы лежали аккуратной стопкой, как будто их разложили заранее, чтобы не забыть ни одной мелочи. Исаги помогал молча, передавал вещи, закрывал молнии, делал всё на автомате. В аэропорту он не плакал. Даже не было этого привычного кома в горле — только глухое, странное онемение. Они обнимались долго, но без отчаянных жестов. Михаэль поцеловал его в лоб, в щёку, потом в губы — спокойно, уверенно, как будто это не прощание, а пауза. — Напишешь, когда прилетишь, — сказал Исаги.  — Сразу, — ответил Михаэль. Йоичи кивнул. И отпустил.  Он ушёл первым. Не потому что было легче — потому что так было проще не обернуться. Дом встретил тишиной. Не той, в которой можно выдохнуть, а другой — слишком заметной. Исаги закрыл дверь, прошёл в спальню и остановился посреди комнаты. Теперь кровать казалась… огромной. Йоичи лёг сначала с одного края. Потом перекатился на другой. Потом по диагонали, раскинув руки и ноги, как будто пытался занять всё пространство сразу. Но даже так она оставалась слишком большой и пустой. Везде чувствовался запах Михаэля — в подушке, в простынях, в футболке, брошенной на спинку стула. Он поймал себя на том, что хочет его позвать. Даже открыл рот — и закрыл его обратно. Заснул с трудом. Просыпался несколько раз, тянулся к пустому месту рядом, каждый раз вспоминая, что там никого нет. Утром он проснулся от тишины. Некоторое время Исаги лежал, глядя в потолок, и только потом понял, что рядом всё ещё пусто. Он встал, сделал себе кофе, машинально поставив вторую кружку на край стола, и только спустя пару секунд убрал её обратно. День прошёл странно ровно. Он делал всё, что нужно — вышел из дома, отработал смену, ответил на сообщения, — и всё это будто происходило не с ним. Только к вечеру пришла усталость. Но первая неделя прошла на удивление нормально. Иногда Исаги ловил себя на том, что ждёт звонка раньше времени. Телефон лежал рядом, экран был тёмный, и Йоичи всё равно косился на него, будто от одного взгляда тот мог загореться. Когда Михаэль наконец звонил, он улыбался автоматически — так, что сам замечал это только после, уже глядя на своё отражение в чёрном экране, когда связь обрывалась. Они созванивались каждый день. Иногда по видео, иногда просто. Писали друг другу обо всём: Кайзер — про работу, про город, про то, как странно снова жить там, откуда так старательно пытался уехать. Исаги — про подработки, про Рина и Бачиру, которые внезапно стали слишком навязчивыми, и это было одновременно странно и… приятно. Он много работал. Заполнял дни так, чтобы вечером падать без сил. Возвращался домой поздно, ел что-то на ходу, отвечал на сообщения, ставил телефон на зарядку рядом с кроватью. В какой-то момент Йоичи понял, что ни разу не садился за руль с момента отъезда Михаэля. Мысль пришла не сразу — между делом, почти случайно. Исаги стоял в прихожей, собираясь выйти, уже натянул куртку, проверил карманы, машинально взял ключи и вдруг замер. Ключи лежали в ладони привычно, тяжело, а внутри что-то странно щёлкнуло. Он спустился вниз и остановился у машины. Несколько минут просто стоял и смотрел на неё, не открывая дверь. Всё это время Исаги обходил её стороной — неосознанно. Просто каждый раз находилась причина: поздно, устал, нет смысла, можно пройтись. А сейчас причины закончились. Он сел за руль, положил руки на него — и только тогда понял, насколько давно не был здесь. Двигатель завёлся с первого раза. Йоичи выехал со двора, не включая радио, будто любой звук сейчас был бы лишним. Первые минуты он просто ехал. Смотрел на дорогу, держал скорость, не думая ни о чём конкретном. Только потом заметил, что машин почти нет. Что город закончился слишком быстро. Что на часах давно за полночь. И именно тогда ему стало трудно дышать. Не резко. Сначала — как будто воздуха просто не хватало. Исаги вдохнул глубже, потом ещё раз, и только после этого понял, в чём дело. Машина пахла Михаэлем. Не парфюмом — чем-то более личным. Табаком, кожей, чем-то едва уловимым, что не выветрилось за эту неделю и, кажется, никуда не собиралось уходить. Запах был повсюду: в сиденьях, в руле, в воздухе. Йоичи сжал пальцы, почувствовал, как грудь сдавливает. Воспоминания появились внезапно, без предупреждения.  Сначала просто картинка: Кайзер сидит справа, откинувшись на сиденье, одна рука на подлокотнике, другая — на его бедре. Лениво гладит большим пальцем внутреннюю сторону, будто случайно. — Сбавь скорость, Йоичи. Ты не на треке. Тогда он усмехнулся и всё равно чуть прибавил. — Расслабься, Кайзер. Я вожу лучше тебя. Михаэль тихо смеялся, наклонялся и целовал его в висок. Исаги сглотнул. Горло сжалось. Он включил обогрев сильнее, но дрожь была не от холода. Он почувствовал, как глаза начинают жечь. Слёзы пришли не постепенно — они хлынули сразу, как будто кто-то резко открыл кран внутри груди. — Чёрт… — выдохнул Йоичи, и голос сломался на первом же слоге. Он пытался моргать, вытирать щёку рукавом, но слёзы текли быстрее. Руки дрожали. Он резко нажал на тормоз. Съехал на обочину. Заглушил двигатель. Навалилась тишина. Только его собственное дыхание — короткое, рваное, будто он бежал километр. Йоичи опустил лоб на руль и закрыл глаза. Воспоминания шли теперь сплошным потоком, без остановки. Михаэль, который целует его пальцы, когда Исаги был за рулём. Михаэль, который просто смотрит, как он курит, будто это самое красивое зрелище в мире. А теперь Кайзер в другом часовом поясе. В другой стране. С другим воздухом. С другим временем суток. Йоичи всхлипнул. Один раз. Громко. Потом ещё. Он пытался зажать рот ладонью, но слёзы текли сквозь пальцы, капали на руль, на штаны. — Ты не сказал… — хрипло выдавил он в пустой салон. — Ты не сказал, что это будет… так трудно… Исаги ударил кулаком по рулю — не сильно, просто чтобы почувствовать боль снаружи, а не внутри. Он больше не пытался вытирать слёзы. Просто сидел, уткнувшись лбом в руль, и дрожал всем телом. Исаги не знал, сколько просидел так. Когда он наконец поднял голову, глаза были красными, лицо мокрым, горло болело. Он посмотрел в зеркало заднего вида. На своё отражение — жалкое, распухшее, потерянное. И тихо, почти беззвучно, сказал в пустоту: — Я тебя так люблю, сука… что даже дышать больно. После этого внутри не осталось ничего. Ни злости, ни слов — только пустота, в которой стало слишком тихо. Исаги завёл двигатель автоматически. Не потому что решил ехать дальше — потому что остановиться означало снова остаться наедине с этим. Он ехал, почти не фокусируясь на дороге.  И именно в этой тишине в голову начали лезть мысли. Он тогда ещё не знал, что это не разовая вспышка — что они останутся с ним и после.  Где Кайзер сейчас? С кем он сидит, когда мне пишет? Почему на фоне шумно? Почему иногда — слишком тихо? Эти вопросы не требовали ответа. Они просто крутились, снова и снова, будто мозг Йоичи пытался найти причину боли попроще. Не «он уехал», а что-то конкретное, осязаемое. С кем-то другим — значит, не со мной. И от этой мысли внутри снова начинало жечь, хотя Исаги прекрасно понимал: это не ревность. Это страх остаться за бортом, когда ты уже не рядом и не имеешь права спрашивать. Потом — чуть сильнее. Йоичи ловил себя на том, что напрягается, когда Кайзер говорит об общих ужинах, о людях с работы, о каких-то встречах. Он не ревновал напрямую — нет. Скорее… чувствовал себя выключенным из контекста. А если он влюбится? Не специально. Не «предаст». Просто… если однажды рядом окажется кто-то, кто будет рядом. Каждый день. Исаги злился на себя за эти мысли. Гнал их. Говорил себе, что это глупо, что они взрослые, что это всего год. Но от повторения слов легче не становилось. Иногда он не брал трубку. Не потому что был занят — потому что не хотел слышать голос. Не сейчас. Не сегодня. Потом напишет, что был на работе, что не услышал, что устал. Однажды Михаэль спросил. Просто коротко — не с упрёком, не с подозрением. «Ты точно в порядке?» Йоичи ответил сразу, слишком быстро, и сам понял, что соврал. Не по словам — по интонации. После этого разговора он ещё долго смотрел в потолок, думая, что в следующий раз нужно будет отвечать осторожнее. Кайзер это чувствовал. Исаги знал — слишком хорошо знал. Но делал вид, что не замечает. Потому что если признать, что ему тяжело, придётся признать и другое: расстояние не просто существует. Оно работает. Медленно, системно, без злого умысла. Ночами Йоичи снова лежал поперёк кровати, вдыхал знакомый запах, который с каждым днём становился слабее, и ловил себя на мысли, что больше всего его пугает не одиночество. А то, что он снова начинает привыкать к нему. Они созвонились вечером. Не сразу — Йоичи долго смотрел на экран, прежде чем нажать кнопку, как будто решал, готов ли сейчас видеть лицо Михаэля, а не просто слышать голос. В итоге всё-таки включил видео. Кайзер был у себя дома. Он сидел на кухне, в простой футболке, без очков, с кружкой в руках. Выглядел спокойно. Слишком спокойно. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответил Йоичи и сразу понял, что выглядит жалко.  Они пару минут говорили ни о чём. Про день. Про погоду. Про какие-то мелочи, которые не имели смысла, но позволяли не касаться главного. Исаги отвечал коротко, иногда с задержкой, ловя себя на том, что смотрит не в камеру, а куда-то вбок, на отражение экрана. Михаэль заметил это почти сразу. Он вообще всегда замечал такие вещи. — Ты сегодня какой-то… — он запнулся, подбирая слово, — странный. Йоичи пожал плечами. — Устал. — Ты всё время уставший. Исаги сжал губы, но ничего не ответил. И это молчание оказалось громче любого оправдания. Михаэль поставил кружку на стол, подался чуть ближе к камере. — Йоичи, — сказал он уже серьёзнее. — Я вижу, что тебе тяжело. И если тебя что-то тревожит, если ты не справляешься… мы не должны делать вид, что всё нормально. Йоичи напрягся. Он уже знал, что будет дальше. И от этого внутри что-то болезненно сжалось. — Что ты предлагаешь? — спросил он, стараясь говорить ровно. Кайзер выдохнул. — Если тебе сейчас плохо в отношениях со мной, — сказал он медленно, — если ты чувствуешь давление или постоянное напряжение… мы можем взять паузу. Перерыв. Слово повисло между ними, как что-то тяжёлое и окончательное. Перерыв. В Йоичи сразу поднялась злость — резкая, защитная, почти рефлекторная. Не на Кайзера даже, а на сам факт, что он это сказал первым. Перерыв? Вот так просто? — Перерыв, — повторил Исаги вслух, чуть насмешливо. А внутри в этот момент звучало совсем другое. Пожалуйста, передумай. Скажи, что ты не это имел в виду. Скажи, что ты погорячился. Он смотрел на экран, на лицо Михаэля, и с каждой секундой всё яснее понимал: тот не отступит. Не заберёт слова назад. Не потому что ему всё равно — потому что он уже принял это как возможный выход. И именно это было больнее всего. — Ты серьёзно? — спросил Йоичи. — Да, — ответил Михаэль спокойно. — Я не хочу, чтобы ты продолжал ломать себя, только потому что боишься сказать, что тебе плохо. Исаги сжал пальцы так, что ногти впились в ладони. Гордость появилась раньше, чем страх. Раньше, чем боль. — Хорошо, — сказал он и даже удивился, насколько уверенно прозвучал его голос. — Если ты считаешь, что так будет лучше… да. Давай перерыв. Кайзер на секунду замер. Его взгляд стал внимательнее, тяжелее, будто он всё-таки надеялся услышать другое. — Ты уверен? — спросил он тихо. Йоичи открыл рот, но ничего не сказал. На секунду ему показалось, что если он сейчас заговорит, то скажет совсем не то , поэтому он просто кивнул. Они ещё несколько секунд смотрели друг на друга через экран. Потом Михаэль кивнул в ответ — медленно, принимая решение. — Хорошо, — сказал он. — Тогда давай… так. Связь оборвалась сразу. Исаги нажал кнопку сам. Экран погас. В комнате стало слишком тихо. Йоичи сидел, не двигаясь, глядя в чёрное стекло, в котором отражалось его собственное лицо — спокойное, собранное, почти чужое. И только когда телефон лёг на стол, а руки остались пустыми, он понял, как сильно у него дрожат пальцы. — Идиот, — тихо сказал Исаги в пустоту. Он хотел, чтобы Михаэль передумал. Хотел, чтобы тот остановил его, не принял этот ответ, не согласился так легко. Но он не остановил. И теперь Йоичи остался один — не потому что его бросили, а потому что он сам сказал «да» там, где хотел умолять «нет».