Костёр пылающий

      Вышли до рассвета, в темноте ещё горели жёлтые фонари. Вдоль реки гулял злой морской ветер. Лёд уже истончал, растопленный солнцем. Днём на нём лежали лужи воды, но за ночь схватывались вновь, и по утрам блестели зеркалами, отражая торжество нового дня.       Вскоре темнота на востоке, со стороны родины, рассеялась. Небо всё светлело, голубовато-зеленая кайма поднималась, уступая свету. Когда они выехали из города, темные ночные облака пронзились лучами юного солнца, а светлеющее небо раскромсали на куски чёрные росчерки голых ветвей деревьев, смыкающихся над ними аркой. Синие загородные усадьбы господ темнели в глубинах садов, мимо которых проносился экипаж — одинокий в этот час, выхватывающий светом огней лишь тени на бесконечно длинной русской дороге, ухабистой и широкой. И вот снова послышался тот же злой морской ветер, разгулявшийся над заливом, встретил коляску, лишь ненадолго скрывшуюся от него в глубине суши. Вновь выехали они к той же воде — к заливу и окружающему его дикому лесу. Подожди, извозчик, прямо здесь. Мы обернемся вскоре… то государственные дела, конечно.       Вышли к берегу. Поднялось солнце, раскрасив небо в розовый цвет, цвет румянца на бледных щеках. Здесь, за городом, погода стояла вешняя. Города ещё не сбросили лёд, а вот леса не теряли времени зря: на открытом берегу, бесстыже подставленном солнцу, растаяло решительно всё. Земля с прошлогодней травой и деревья стояли обнаженными. В глубине леса лежали сугробы, а прочее смешалось перед глазами пёстрым шитьём коры и хвои.       Вдоль берега шли молча. Огата озирался вокруг. На его плече висело ружье, одеты оба были в проолищенные плащи — под открытым небом, на солнце, становилось даже жарко. Осталось отыскать тенистое местечко.       — Разве отличишь этот берег от Хоккайдо? — спросил Цуруми.       Огата осмотрелся.       — Здесь солнце ниже, бьёт в глаза. Деревья ветвистые, будут мешать. Ветра другие, надо приноровиться.       — Значит, становись спиной к солнцу и пристреляйся, — улыбнулся Цуруми. — Здесь и зверя меньше. Не мы одни выезжаем на охоту.       Пройдя глубже в рощу, они остановились у купы могучих деревьев, которая сама по себе, должно быть, могла послужить убежищем для мелких зверей в зелёные дни. Сейчас же она пустовала — или опустела совсем недавно от их, пусть даже осторожного, людского приближения.       Огата юркнул на землю мимолётно, как будто подкосило ноги. В один миг распластался на корнях дерева и замер, вглядываясь в непроглядный частокол деревьев. Цуруми залюбовался изгибом его спины, переходящим в округлость от поджатой ноги…       — Почему ты доверяешь мне? — вдруг спросил Огата.       С неподвижностью его тела, лежащего на земле сплошным звериным изгибом, пластичным и сильным, готовым броситься в атаку в любой момент, человеческие слова прозвучали чужими.        — Мне нечего скрывать, — ответил Цуруми, присев рядом, — можешь докладывать им всё, что происходит здесь.       Сказав это он достал из-за пазухи бинокль. Огата уже осматривался через прицел. Когда же Цуруми устроился рядом, достал из кармана патроны и протянул ему.       На снегу, одинокими островками белевшем среди деревьев, пестрели следы. Давно не обновлялись эти белые поляны, потому многим следам было уже по несколько дней: заметно по расширенному краю. Всё больше заячий пунктир, мало крупного следа. Отяжелевшие от талой влаги лапы елей клонились к земле; наверняка под той или другой таится зверёк. Вдруг по понурой голой березке метнулась тень — Цуруми лишь разглядел белку, как та слетела с дерева. И уже после того, как тельце плюхнулось в сугроб, разнёсся гром выстрела.       Цуруми только и воскликнул:       — О!       Как вдруг подозреваемый под еловой лапой заяц, оглушенный выстрелом, выпрыгнул из своего укрытия и — нет, не понёсся, полетел прочь от них, в глубину чащи. Светлая шкурка сливалась с высоким сухостоем, лишь тень на секунды мелькала между стеблей.       — Видишь зайца? — шепнул Цуруми, глядя в бинокль, и в ту же секунду зайца снесла пуля.       Огата выставил раскрытую ладонь, не отрываясь от ружья. Цуруми положил в неё пару патронов.       — Да, ты хороший снайпер, — между прочим заметил Цуруми, пока Огата заряжал ружье.       Тот оскалился улыбкой. Но вдруг, остановив взгляд где-то в чащобе, замер и словно прижался к земле, хотя на деле не шелохнулся. Цуруми осторожно взглянул в ту же сторону и поднял бинокль.       Рысь вышла из любопытства: посмотреть, кто явился в её владения. Должно быть, пока Огата перезаряжал ружьё успела подобраться на своих больших бесшумных лапах — остановилась теперь метрах в тридцати и смотрела на них в упор. С такого близкого расстояния через бинокль было видно каждый волосок на её мордочке, рассеченной симметричными росчерками полос. Взгляд у хищника был спокойный и умный. Она не боялась человека.       Огата уже вскинул ружье. Он целился. Жаль было рыси, но как не дать ему выстрела? Цуруми глядел на красивое, умное животное, и слышал, как тихо лязгает спусковой крючок под боком. В последнее мгновение перед тем, как пуля вылетела из дула, у него промелькнула мысль, тонкая и незаметная, как пушинка — мысль была: «не попадет».       Так и вышло.       Рысь исчезла. На том месте осталась колыхаться ветка, которую задела пущенная мимо пуля. Ни единой капли крови вокруг.       Цуруми почувствовал облегчение, глядя на эту пустоту.       Вдруг прозвучал новый выстрел. Та же ветка закачалась, сбросив обломанный сук. Огата выставил распростёртую ладонь для новых патронов. Цуруми их не дал.       — Перестань шуметь. Она уже ушла.       Огата вздохнул. И вдруг спросил:       — У тебя уже стоит?       Цуруми усмехнулся.       — Проверь.       Рука Огаты метнулась под его тело и бесцеремонно нырнула к промежности, а после поспешно вынырнула назад.       — Я спрашивал всерьёз, — смущённо ахнул Огата.       Цуруми фыркнул.       — Разочарован? — он покосился на Огату и тихо уточнил: — у тебя встаёт от стрельбы?       — Не от стрельбы, — шумно вздохнул тот, резко рванул навстречу и поцеловал.       Не прерывая поцелуя Огата собственным телом мягко перевернул Цуруми на спину. Тот открыл глаза. Перед ним висело небо с округлыми, налитыми облаками, белоснежными с розовыми пятнами, словно ягодицы со следами шлепков тела о тело… Цуруми выдохнул в губы Огаты:       — Стой.       Он обхватил тело, завернутое в плащ, и ярко загорелось воспоминание о том, каково это тело под одеждой, воспоминание о коже его и поте, о тепле и запахе, о том, как сладко внутри него, какое наслаждение скрыто в этой горячей, нежной плоти, как плотно смыкается она тугим шёлковым коконом, в котором дремать можно вечно…       Руки Цуруми спустились к ягодицам и сдавили их через плотный плащ. Он шепнул:       — Подожди.       Огата тихо застонал ему в лицо, проскулил и всхлипнул. Стон уколол дрожью, но Цуруми снова зашептал:       — Не надо.       Вдруг Огата схватил его за волосы и прижал к земле затылком. Цуруми обдало его дыханием, Огата смотрел прямо в глаза… в этих глазах не было ничего. Ни единой мысли, только безумный, жестокий инстинкт вонзиться. С этими дикими глазами Огата совершенно спокойно сказал:       — Тогда отпустите меня, лейтенант.       Цуруми выдохнул и отпустил его. Огата приподнялся. У его правой руки валялось брошенное ружье. Цуруми выдохнул снова, с улыбкой посмотрел на небо и проговорил:       — Тебя прислали убить меня. Сейчас подходящий момент, тебе не кажется?       Глаза напротив остекленели, как прежде глаза рыси.       Цуруми приподнялся на локте.       — Ты говорил, что оружием тебя обеспечат. Теперь ты вооружен. Ни к чему ждать отмашки от командования. Рапортуешь, что я раскрыл их замысел и ты убил меня от самозащиты. Никто меня не хватится, никто не станет искать. Посол знает, что я за птица, и не удивится внезапному исчезновению.       — Цукишима хватится, — тихо сказал Огата.       — Он солдат. После твоего рапорта ему прикажут возвратиться в Японию. Он ничего не узнает.       Огата всё смотрел. Не моргая, не выдавая никаких эмоций. Спокойными и умными, звериными глазами. Цуруми затаил дыхание.       — Сейчас или никогда, Хакуноске.       Огата поднял ружье.       Переломил его и опустил обратно на землю.       — Зачем ты так? — тихо спросил Огата, сдвинув брови.       Теперь Цуруми увидел, что смотрит он с искренним непониманием и удивлением. Заметив это, опешил и протянул руку к его лицу.       Огата увернулся.       — Я думал, ты понимаешь…       — Ты думал, я понял тебя без слов, — перебил Цуруми, — но понял я только сейчас.       Он положил руку на щеку Огаты. Тот не повернулся, такой трогательный в детской обиде, в искренней боли этой немоты…        — Прости меня, мальчик, — тихо сказалЦуруми.       Огата прерывисто задышал и прильнул наконец к руке. Улыбнулся такой улыбкой, словно его рот тянули в стороны невидимые пальцы. У его колен лежало выпотрошенное ружье.       За жизнь свою Цуруми не опасался. Всего лишь хотел прояснить ситуацию, пусть и слегка драматично.       Почему именно Огата влек к себе? Как говорить об исключительности, когда кругом, в войсках, всегда было достаточно юношей, симпатичных и заслуживающих внимания… но всё же никто из них не возбуждал так, как это делал Огата, причём делал без малейших усилий.       Никаких сомнений не было в том, как цепляла его печаль, цепляла тогда, когда сам Цуруми ещё даже не распознавал собственные чувства — печаль и восторг, которым она сменялась от ласки. Это льстило. Льстила власть отгонять печаль прочь. И всё же манило это лишь лёгкой симпатией, было здесь что-то ещё.       Разве в самом появлении на свет Огаты не заложено порочной тяги? Что, если он не оставляет выбора самим своим существованием, даже не подозревая об этом?       Тяжёлый, полуобморочный взгляд, от которого кажется, что он умоляет к себе прикоснуться… но так ли это на самом деле?       Возвратившись в город Цуруми сошёл на площади. Экипаж с Огатой отправился к дому; возможно, Огата остановит его за ближайшим поворотом и соскочит ещё на ходу, чтобы продолжить слежку, но после утренней поездки…       В полдень они подъезжали к городу. В час дня Цуруми уже поднимался по ступеням здания заседаний.       Канцеляристы и копиисты в больших залах на десять душ, офицерские чины в приёмных, актуариусы, ведущие записи… повсюду кипела работа, лишнего внимания человек, устремленно рассекающий залы, не привлекал. Позади остались и надворные, коллежские и титулярные советники, возглавляющие отделы и канцелярии; нет, Цуруми шёл выше. Искомый, желанный кабинет не был в числе самых богато оставленных и проходных, но было в нём обаяние тонкого, отточенного поколениями вкуса…       Канцелярская суета притихла. Не было перед дверью тёмного дуба и очереди посетителей. За одним из столов в приемной строчил что-то человек, другой стол пустовал, но, видимо, недолго: в беспорядке лежали писчие принадлежности. Что за приказы уходили на подпись с этих столов — всё чудные, значимые бумаги… где же они хранятся? Цуруми не намеревался подолгу смущать писаря своим присутствием — благо, тот и не обращал на него своего внимания, привыкший к посетителям. Дождаться бы открытой двери, заглянуть внутрь и подтвердить свою догадку…       И дверь открылась. Без сопутствующей мыслям об этом торжественности — открылась, выпустив, по видимому, человека из-за второго стола, и распахнула свою внутренность перед внимательным взглядом. Человек в кабинете сидел, склонив благородную седую голову, и не досужился поднять её, отяжеленную государственными интригами. За его плечами же высилась внушительная картотека с множеством подписанных ящиков… дверь закрылась, оставив лишь лицо вышедшего человека. Теперь Цуруми посмотрел и на него.       На моложавое, напудренное лицо с неизменно надменным выражением. Лицо приблизилось и зашептало:       — Вижу, вы всё же нуждаетесь в помощи там, где я могу пригодиться. Но предупреждаю: я верный подданный родины, даже если забываю об этом от случая к случаю… память подводит меня редко.       Слушая секретаря, слыша даже его дыхание, так близко тот встал, Цуруми почему-то вспомнил про Огату.       — Благо, не вам её защищать, — сухо ответил он. — Я, должно быть, ошибся кабинетом. Всего вам наилучшего.       Граф, получивший чин канцлера и обходными путями фактически руководящий министерством иностранных дел — должность двоякая, серая, как и фамилия графа, имеющая совершенно не российский корень, от которой он был в своём чину так уместен, едва ли не подозрительно… нет, Цуруми не было назначено никаких встреч. Граф хранил в своём кабинете всё. Глупо, но очевидно.       Дома на столе осталось приглашение с адресом и завтрашей датой. День почти окончился — Цуруми рассматривал приглашение так, словно на нём могла появиться новая информация. На деле же он думал о том, что скрыто под уже имеющейся…       Он услышал, как со стороны Огаты открылось окно. Открылось и вскоре закрылось — значит, не выбрался наружу. Должно быть, проверил, горит ли свет.       И точно, Огата вскоре появился на пороге его спальни. Цуруми не оборачиваясь знал, что это он. Зашёл без стука. Неудивительно. Удивительно, хоть и слегка, было другое: пришёл Огата без света и без одежды. Из темного коридора вышла белоснежная, словно слепленная из дыма и воздуха, фигура, и при свете настольной лампы фигура эта начала обретать осязаемые очертания плоти, рельеф мышц, узор волос, привставший член. Цуруми улыбнулся. Такой приятный и неожиданный сюрприз, так сладко на мгновение сжалось сердце…       — Пришёл свататься? — спросил он.       Огата молчал. Он вошёл в комнату и молча смотрел — так же, как утром, глазами дикого зверя. Цуруми тоже смотрел на него. Окинул взглядом тело и задумчиво произнёс:       — Белизной кожи ты, должно быть, пошёл в мать. Цвет отца отпечатался только на органах пола.       Ниже пояса у Огаты качнулось. Как будто отозвалось. В своей наготе он не мог ничего скрыть, но и не стеснялся этого. Будто специально встал на свету лампы, чтоб его рассмотрели получше. Но вот осмотр завершился: Огата двинулся навстречу, плавными и бесшумными шагами, всё ближе и ближе… Цуруми не мог оторвать взгляд. Огата подошёл вплотную и, положив ладони ему на плечи, сел на стянутые брюками колени голым задом. И как бы не был увлечен этим Цуруми, он всё же заметил, как скользнул взгляд Огаты по его столу.       — Ты читаешь по-русски?       — Хуже, чем говорю.       — Говоришь ты хорошо.       Цуруми глядел в глаза Огаты, пока тот сидел на нём, совершенно голый. Не глядя коснулся его бедра. Кожа прохладная. Цуруми сглотнул.       — Как долго ты учил язык? — спросил он.       — Пару месяцев.        — Тебя начали готовить сразу же после нашего отбытия?       Огата не ответил. Рука Цуруми лежала на его бедре. Под ней становилось влажно.       — Пора в постель, — вдруг сказал Огата.       Сказал и поднялся, не отрывая рук от плеч Цуруми — повлёк за собой, грациозный и властный в полутьме, как дикий зверь, потянул к кровати, такой естественный и дикий в своей наготе — и вдруг обернулся, всё так же держа за плечи, обернулся и опрокинул Цуруми навзничь. Тот не сопротивлялся — напротив, с нежданным восхищением подчинился, словно загипнотизированный изгибами белоснежного тела при свете огня. Всё с тем же восхищением Цуруми наблюдал, как Огата сам забирается на постель, возвышаясь над ним, возбуждённый и сильный.       Вдруг, стоя на коленях, Огата перекинул одну ногу через тело Цуруми и сел ему на грудь. Спиной к лицу.       Цуруми не видел, как Огата расстегнул ширинку — видел только спину, движущуюся перед ним всеми мышцами. Сам факт того, что Огата стягивал с него брюки, закрыв собой всё тело, пробуждал красноту на щеках и вызывал изменения, которые, несомненно, лицезрел Огата прямо перед собой. Цуруми разглядывал его спину. В свете лампы, оказавшейся теперь сбоку, особенно четко прорисовались ямки у нижнего краешка позвоночника. Они пропали, когда Огата подался вперед — для того, чтобы расправиться с брюками окончательно и отбросить в сторону. Тогда взору открылись и ягодицы с густой тенью между ними, переходящей в покачивающийся меж бёдер груз в кожаном мешочке… когда Огата сел обратно, Цуруми тронул его поясницу. Тот вздрогнул, как колышущееся пламя свечи, плавно выгнулся и вернулся в исходное положение. Цуруми погрузил большие пальцы в ямки на его спине, а затем вдруг, не в силах сдержаться, дёрнул на себя.       Огата чуть не потерял равновесия — выставил назад руку и опёрся о кровать, пока Цуруми касался губами его спины и щупал языком облюбованные ямки, которые вдруг отшатнулись от него. Огата проворно вырвался и перевернулся, его ладони снова оказались на плечах, вжались в них пальцами и пружинящие вдавили в кровать. Цуруми понял. Понял и сдался.       Теперь Огата устроился на его бёдрах, освобождённых от одежды, и расстёгивал сорочку снизу вверх. Возбуждение Цуруми он полностью игнорировал, от чего пальцы, перебирающие пуговицы совсем рядом с промежностью, распаляли ещё больше… но Цуруми не вмешивался. Вместо этого он принялся помогать и расстёгивать свою рубашку сверху. Огата же остановился и сплюнул на руку — но, вопреки ожиданию, сходу сунул в него палец.       От неожиданности Цуруми сжался. Не издал ни звука — только тихо, размеренно выдохнул, не поддаваясь боли и жжению. Он свесил руку с кровати и на ощупь нашёл длинное горлышко бутылки, которую намеренно оставил в том месте.        — Используй это, — сказал он, подняв бутылку масла.       — Так узко, что пальцы немеют, — тихо выдохнул Огата, добавив второй, и оба пальца были теперь облиты маслом, входили безо всякой преграды гладко и глубоко.       — Ты счастливчик, — процедил Цуруми.       Огата сощурился.       — Меньшего я и не ждал.       Лицо Цуруми горячело. Должно быть, краснело и потело… видит ли это Огата в полутьме?       — Тебе нравится? — хрипло пролепетал тот и, не дождавшись ответа, продолжил: — я знал, что нравится. С первого взгляда понял. И мне это нравится.       Цуруми тихо засмеялся.       — Не должен был я тебя подпускать так близко.       — Слишком поздно, — фыркнул Огата и был, несомненно, прав: поздно сожалеть о сближении во время растяжки перед…       Цуруми коротко простонал.       Что для Огаты значит постель? Почему сейчас это важно для него, не послужил ли толчком к его действию их утренний разговор?        — Я увидел это у тебя в глазах сегодня утром, — вспомнил Цуруми. — Значит, не ошибся.       — Я не остановлюсь до следующего утра, — незамедлительно ответил Огата.       Цуруми охнул. Посмотрел на очерченный светом тёмный силуэт с улыбкой и сказал:       — Не так глубоко. Согни пальцы, словно хочешь дотянуться до моего живота… чувствуешь? Смелее.       Огата сделал всё точно по инструкции. Цуруми застонал протяжно и раздвинул ноги... Огата воспринял это, как сигнал.       Утробный хрип, что издавал Огата, пока толчками проникал в тело Цуруми, заглушал тихое, болезненное мычание и тянущую боль.       — Я ведь ещё не говорил, что у тебя большой? — прошипел Цуруми.       Огата толкнулся жестче, в отчаянном исступлении, под самый корень вжался в его тело своим, распирая и давя на внутренности, словно был он больше во много раз - до самой глотки пронзил нутро, заполонив всё...       Цуруми выдохнул:       — Верно, не говорил.       Огата пластичный. Двигался всем телом, как волна, сосредотачивая весь импульс своего движения в тазу, которым вбивался в тело под собой… Цуруми подумал, как хорошо, что они не погасили света, иначе этого было бы не увидеть - не увидеть, как Огата всем собой погружался в него, рыча и постанывая, как дикий зверь в гон.       Шлепки кожи о кожу раздавались словно в ритм сердцебиения, когда Огата мелкими и быстрыми движениями трепыхался внутри, терзая внутренности своим мужским естеством. Цуруми целовал его, изредка замечая свои раскинутые колени, движущиеся вместе с Огатой по обе стороны его тела, целовал, куда придется, поддавшись полоумному удовольствию от заполненности и боли, но вдруг остановился, откинул голову и жарко застонал, захлебнувшись чувством. Огата вдруг склонил голову и прислонился к его лицу лбом. Просил ещё. Цуруми потянул к себе его лицо и поцеловал в губы… тогда остановился Огата. Цуруми спустил ладони до его ягодиц и подтолкнул. С глухим рыком Огата подчинился и будто бы задвигался с новой силой.       Цуруми вздрогнул. Не глядя обнял за щеку ладонью и прошептал:        — Спасибо, мальчик. Ты так хорошо это делаешь.       И вновь Огата остановился. Что-то поменялось — Цуруми сам не сразу понял, что, и до тех пор, пока не понял, не делал ничего. Огата был в нём, неподвижный и отчего-то другой.       Раздался тихий, сдавленный всхлип.       Цуруми осторожно обхватил его за спину. Огата был внутри и тихо плакал. Его спина, всё ещё выгнутая и напряжённая, подрагивала. Цуруми повернулся к его лицу, поцеловал солёную щеку, собрав слезу, и шепнул:       — Продолжай. Не омрачай нашу страсть разочарованием неудачи.       Он почувствовал, как член в нём задрожал тяжёлыми, глубокими импульсами. Цуруми улыбнулся, но лицо Огаты не изменилось, и весь он остался на месте, даже дышать перестал. Снова омертвел, как кукла, а не живой человек, которым был ещё недавно… Цуруми снова поцеловал его. Только тогда из губ напротив с облегчением вырвался утробный выдох. Цуруми нежно проговорил:       — Вот так. Ты молодец. Ты справился.       На его лицо капнула слеза.       Что же значит для Огаты общая их постель? Неужели доверие и, может, даже любовь? Если это так, то красота погубит его, как, должно быть, погубила мать, от которой перешло ему сердце ниже пояса… мальчику, который тихо плакал, лежа на Цуруми, и которого тот нежно гладил по спине.       Когда Огата затих, Цуруми спихнул его и вытолкнул из себя. Положил ладонь на щеку и сказал:        — Пообещай, что будешь здесь, когда я вернусь.       Огата, перевалившийся на бок в тени, теперь почти невидимый и будто прозрачный, молча кивнул. Теперь настала очередь Цуруми идти в уборную. Когда он вернулся, Огата уже спал. Или притворялся? В его лице, безмятежном и невинном, нельзя было заподозрить недавнюю дикость.        — Так тебе хочется дарить удовольствие, — тихо произнес Цуруми, глядя на него, — ты хочешь быть желанным. Хочешь, чтобы я хотел к тебе прикоснуться, дабы одаривать меня собой…       Должно быть, Огата вправду спал.       Проснувшись, Цуруми увидел, что Огата, должно быть, во сне, притянул к себе его руку и подложил ладонь под свою щеку, а теперь дремал на ней, держа за запястье, как будто в страхе, что рука вдруг исчезнет. Столько нежности было в этом облике, столько искренней, неподдельной уязвимости — Цуруми обнял Огату свободной рукой, не отнимая второй от его щеки. От этого Огата проснулся и поднял голову сам.       Цуруми поднял затекшую руку и пошлепал отнятую щеку тыльной стороной ладони.       — Ты обещал не останавливаться до утра…       Огата покраснел.       — А теперь рассвет отпечатался на твоих щеках, — ахнул Цуруми и приблизился к его шее. — Ты душистый после сна. Мне нравится твой запах.       Огата, ещё сонный и растерянный, неловко обнял его.       — Но мы не пропустим завтрак, — шепнул Цуруми.       — Мне не в чем идти, — пробормотал Огата, облизнув пересохшие губы.       Цуруми рассмеялся.       — Ночью тебя это не волновало, а при свете дня вернулся стыд?       Огата слабо улыбнулся и вдруг резко встал, отринув и малейшую тень своей сонливости. В один миг он оказался у двери и ушёл, в чём был…       Цуруми представил его, обнаженного, среди русской утренней суеты, и этот образ заставил зарумяниться его собственные щёки.