Костёр пылающий

      Послышался отдалённый хруст свежей бумаги — в то утро Цукишима сам пошёл за газетой и уже развернул её, словно бабочка крылья. Цуруми заметил это, но, в сущности, не обратил внимания. Дальше воцарилась тишина.       Фамилии в табелях были знакомы. Он знал, кто кому служит. Была в них и своя закономерность, при общем рассмотрении рисующая симметричный узор дат и имен — за ними, через прозрачное кружево этого узора, лежали лица чиновников. В этой симметрии следовало вычленить одинокие имена, словно вальсирующие без пары. Таких одиночек было несколько. Одна фамилия повторялась достаточно часто и не нуждалась в сопроводительном письме: то был секретарь высокого полёта. Ему и должно присутствовать на всех важных совещаниях, однако, таинственность собрания могла подтолкнуть участников к выбору менее очевидного, но столь же доверительного лица…       Данилевская уже звенела посудой. Лишенные обаяния прямых улик даты были выписаны.       Вдруг раздался стук в окно. Мысль, не выдержав резкий переход на столь близкое расстояние, оступилась и встала на месте.       Стук в окно пустой комнаты — волнующий звук, который нельзя ни с чем спутать. Однако, в то утро волнение было не следствием страха или удивления: в любом другом доме, с иным соседством, чувства стали бы куда более настороженными. Но не здесь.       В том же волнении Цуруми подошёл к окну, которое теперь вполовину перекрылось тенью, и распахнул его. Вместе с морозной свежестью, полыхнувшей в лицо, на него ринул Огата. Без пальто, в домашней одежде — упал навстречу, в объятия Цуруми, который, поймав его, выглянул при этом наружу: Огата стоял на карнизе, и вправду достаточно широком для того, чтобы ходить без опаски. Должно быть, карниз этот проложен полноценной дорогой специально для того, чтобы перелезать к тайным любовникам, в чём мать родила, не тревожа других домочадцев.       Волнение, что зародил стук в окно, перешло в тихое ликование. Обоими руками держа Огату через оконную раму, Цуруми восхищался: неужели тот пришёл сам? Неужели так просто оказалось завоевать расположение этого неприступного юноши, ещё недавно бывшим в доме лишь тенью, никак не живым телом в его руках? Связь укреплялась куда быстрее, чем ожидал Цуруми, ведь он рассчитывал лишь на собственные силы. Никак не ждал, что мальчишка так скоро прыгнет навстречу.       Теперь, когда прыжок совершён и грань осталась позади, пришла пора сделать пробный выпад. С обновленным, продвинутым намерением.       Тем временем Огата влез на подоконник. Цуруми, не отпуская его, сел рядом — так, каждый со своей стороны, они прижались друг к другу, вместившись на узком, рассеченном рамой подоконнике. Огата не говорил ни слова. Цуруми смотрел на его чистое, бледное лицо с горящими холодным пламенем глазами, и у него щемило сердце. Чувство, сродное с жалостью. На деле сожалеть ему было не о чем — и о дальнейшем жалеть он тоже не планировал. Должно быть, это свербило возбуждение от своих же слов, которые он задумал и вскоре сказал вслух:       — Ты, должно быть, услада для своих родителей, — слова, будто сами по себе, слетали с губ паром от уличного холода, — хотел бы я иметь такого ласкового сына. Чувствую, как ты жмешься к моему плечу, и завидую твоему отцу.       Огата всё молчал, не моргнув и глазом, но весь как будто окаменел. Цуруми уловил, что он снова перестал дышать, и тронул его лицо, а после, так и не получив ответа, продолжил, почему-то отвернувшись к окну — устремил взгляд вдаль, избегая смотреть на Огату.       — Не говори, что ты не любимый мальчишка. У твоего отца не каменное сердце? Ты, ласковый мальчик, рождён быть любимцем каждого.       И тут Огата наконец ответил:       — Нет, — сказал он, не придав этому короткому слову никакой окраски.       Но даже от такого скупого отклика Цуруми оживился: приобнял за плечо крепким хватом и снова взглянул на него, а после заговорил, на этот раз склонившись и понизив голос:       — Чуткий мальчик в красивом и сильном теле, — пальцы на плече Огаты поглубже впились в его плоть, — такой сын растопил бы любое сердце.       Огата молчал. Цуруми всё сжимал его плечо, но также не говорил ни слова — взял паузу перед следующим шагом. В конце концов, ответа ему и не требовалось: напротив, молчание, как отсутствие сопротивления, помогало независимо строить дальнейшую стратегию… но вдруг Огата сказал:       — Ты знаешь, что я убил свою мать?       Его слова были неожиданными, но не от предшествующего молчания. Они выбили Цуруми из проторенной колеи: в памяти снова бегло мелькнули обрывки разговоров с генералом, откуда-то взятая уверенность, что та его женщина умерла, когда ребёнок был совсем мал.        — Я думал, ты был ребёнком, когда она умерла, — озвучил Цуруми свои мысли.       — Да, я был ребёнком, — незамедлительно подтвердил Огата, а потом добавил: — никто не знает об этом. Я сам не знаю, почему спросил, знаешь ли ты… конечно, не знаешь.       Его голос звучал так же, как и всегда, разве что чуть медленнее — должно быть, от нахлынувших воспоминаний, а может, дело было в том, что он и вправду говорил об этом впервые. Во всяком случае, Цуруми не сомневался в правдивости его слов. Такое никто не придумает. О таком не лгут.       Когда молчание затянулось в тугой узел, Цуруми внезапно понял, что, заговори он, голос дрогнет. Огата же как ни в чем не бывало сидел рядом, соприкасаясь с ним, и разве что погрузился в воспоминания. Не было в выражении его лица никакого беспокойства о том, как будет принято его признание, никакой опаски. Именно поэтому Цуруми проговорил — шёпотом, чтоб голос точно не дрогнул:        — Что за великолепный ребёнок.       И тут Огата отмер. Повернулся всем телом, метнул огоньки внимательных глаз и вперил в него с удивлённым сомнением. Прежде Цуруми скрывал свои истинные чувства, дрожь голоса, но стоило взглянуть на Огату, как все возвратилось в прежнее русло — и Цуруми уже без толики притворства улыбнулся ему.       — Ты драгоценность. Как я счастлив, что боги привёли тебя ко мне.       — Я пришёл сам, — тут же поправил Огата.       Он вдруг соскочил с подоконника и прошёл в комнату, осматриваясь так, словно был один и проник туда тайно. Цуруми ему не мешал, переняв иллюзию того, что Огата незаконно пробрался к нему в спальню и скрытно хозяйничал там, опасаясь выдать своё присутствие. Так он подошёл к столу, с любопытством взглянув на бумаги, но куда больше заинтересовавшись чернильницей и лежащей на ней пером, а также пачкой чистой бумаги и книгами, оставшимися лежать на углу стола — все прочие, ненужные в то утро вещи, были убраны в стол по привычке, вовсе не от опасения, что попадут кому-нибудь на любопытные глаза. Но до чего диковинно было видеть Огату теперь, когда он, вопреки тому, что его не ждали, так просто вписал себя в эту спальню, ни разу прежде не видавшей гостей!        И всё же пришёл Огата не просто так. Цуруми видел, как нехотя он оторвался от вещей — как повертел головой, оглядев ещё нехоженые углы, и, стало быть, останься он теперь в комнате один, непременно обшарил бы каждый ящик и шкаф... так стало ясно, что в отсутствие жильца в комнату он не пробирался. Но всё же он был не один. Именно это вынудило его сесть на постель, а не продолжать осмотр.       Итак, Огата сел на кровать в спальне Цуруми и устремил на него взгляд холодных, проникающих под кожу глаз. Да, Огата пришёл не просто так — всего лишь отвлёкся на навязанный разговор, но цель его осталась прежней.       Цуруми усмехнулся, встретив его взгляд. Убил свою мать. Что за дьявол.       Огата молчал и тянул к себе одними глазами. Цуруми повиновался этому зову, слез с подоконника и пересел на кровать рядом, ответив ему взглядом в упор с немым вопросом. Огата же, как и следовало ожидать, не ответил, но вдруг соскользнул с постели, как будто немой вопрос его спугнул, и схватился за пояс брюк Цуруми. Тот, наблюдая за этим, как будто между прочим заметил:        — Здесь ужасные полы, — он проговорил это, потянувшись за подушкой, которая тут же отправилась на пол рядом с Огатой, — не вставай на них коленями.       Огата забрался на подушку, не обратив на это никакого внимания. Его пальцы не отпускали пояс Цуруми, который наконец-то удалось расстегнуть — Цуруми наблюдал, как пальцы Огаты расправляются с пуговицами, не выдавая своего волнения и даже подавляя его, не желая никак вмешиваться в происходящее. У Огаты был план — потому и постучал в окно, потому и стягивал теперь с него брюки. План этот исполнится вопреки всему и несмотря ни на что. Как бы непривычна не была роль участника чужого плана, Цуруми всё же принял её, в кои-то веки позволив вести себя туда, куда захочется другому, и не от собственной беспомощности: инициатива Огаты разливалась елеем по его душе. Отстраненный и омертвевший прежде, теперь — непредсказуемый и пылкий… Цуруми наблюдал за ним зачарованно, как за диким животным, не поддающимся дрессировке. Огата же стянул с него брюки и едва ли не так же зачарованно — или же с интересом — смотрел на член.        — Ты всегда кладёшь направо? — спросил Огата и, не ожидая ответа, добавил: — и почему ты не достал его вчера?       Цуруми прикрыл глаза. Под взглядом Огаты и от его слов твердел он быстро. Огата улыбнулся.       — Приятно видеть, как я волную тебя, — прошептал он.       И в этот момент — момент признания Огатой своего воздействия, в этот момент Цуруми с особенной остротой ощутил, как плотно связалось с Огатой его наслаждение, как много власти над ним имеет этот юноша, способный одним лишь взглядом вести за собой в постель. Именно в тот момент, когда Огата взял на себя ведущую роль и определил их общую игру, это стало заметно, но расстановка сил, безусловно, стала таковой уже давно: разве впервые Цуруми пошёл за ним?       Огата облизнулся. Цуруми, прежде сидящий прямо, откинулся назад, на постель — тело обмякло от одной мысли, что Огата задумал, и, стоило его языку мелькнуть между губ, дыхание сбилось. Огата снова посмотрел в глаза, от чего все жилы в теле натянулись струнами, затем опустил взгляд на член. Он медлил. Только что уверенный, действующий отлаженно, как вышколенный солдат, он вдруг остановился. Цуруми с трудом сообразил, рассеяв дымку желания. Сообразил, что Огата медлит от неопытности.       Цуруми улыбнулся и с прерывистым вздохом тронул пальцами за висок.       — Хороший мальчик, — не переставая улыбаться проговорил он. Осознание неопытности Огаты неожиданно обрадовало и тронуло его. Такой наглый и решительный юноша вдруг не знает, что делать. Цуруми еле сдержал смешок.       Но даже в неопытности и промедлении это был всё тот же юноша, имеющий над ним власть: о ней Огата напомнил, вдруг метнувшись навстречу и взяв головку члена в рот.       Цуруми вздрогнул, как будто со стороны кровати его подтолкнули. Огата, похоже, собирался никогда не делать того, чего от него ждут. Пальцы, только что гладившие его висок, теперь сжались в кулак от нервного напряжения, прошедшего по всему телу. Горячий и мокрый рот сжал головку и втянул в себя, щеки Огаты поджались. Затем его голова медленно двинулась назад, оттягивая кожу, пропуская через губы сжимаемую ими плоть… член отскочил от его губ, как гибкая, отведенная в сторону щепка, и Огата поднял заинтересованный взгляд. Как будто хотел узнать, всё ли сделал правильно.        Цуруми слабо кивнул и тихо повторил:       — Хороший мальчик.       Огата улыбнулся и незамедлительно вернулся к прежнему занятию, скользнув кончиком языка под складку крайней плоти. Цуруми сам не заметил, что застонал. Огата ещё раз двинулся назад — член снова отскочил от его губ и лег на живот, переполненный и отяжелевший, стянувший все мышцы таза в крепкий зудящий узел. Огата придвинулся ближе, вжавшись в край кровати, и задрал сорочку Цуруми. После этого он положил лицо на оголившийся живот и прижался губами к кончику члена. Его внимание именно к этой части, к одной головке, навеяло мысль о том, что сам Огата не ощущает многого за её пределами — подумав об этом, Цуруми отметил надобность проверить при первой же возможности, но тем временем язык Огаты прошёлся по нему, и больше Цуруми ни о чём не думал. Язык мазнул широко и мягко, как будто собирая вкус. Не успел Цуруми выдохнуть после этого, как Огата лизнул снова. И снова. Принялся лизать, как дикое животное, пришедшее на водопой, как кошка, лакающая молоко из блюдца… Цуруми стало невыносимо жарко. На животе под головой Огаты собиралась небольшая лужица слюны и смазки. Тонкая струйка от этой лужицы сбегала вниз сбоку. Цуруми положил ладонь на бритый затылок.       — Молодец, — шепнул он и с удивлением обнаружил, что горло уже пересохло.       Огата вдруг сорвался вверх по его телу, как будто по волшебсту перенёсся к лицу и без промедления впился в губы поцелуем. Цуруми рвано выдохнул и схватил его за голову, пылко прижимая к себе, запустил язык ему в солёный, пряный рот и вылизал изнанку губ вместе с зубами. Огата вырвался и сказал:       — Мне нравится, когда ты говоришь со мной, — а после снова сорвался вниз, к члену, на этот раз прокладывая линию из частых поцелуев по всей длине. Сверху вниз.        — Ты, должно быть, хороший снайпер, раз тебя отправили сюда, — проговорил Цуруми, глядя на него из-под опущенных ресниц.       Огата, дойдя до мошонки, уткнулся в нее губами и тоже взглянул на него — нагло и пристально, неотрывно, пока его дыхание обжигало корень члена. Цуруми усмехнулся.        — Да, ты хорош, очень хорош, — сам себе ответил он.       После этого Огата поднял голову и опустил глаза, с любопытством осмотрев мошонку перед собой. И облизнул губы. Цуруми приподнялся, ожидая, что будет дальше. По видимому, Огата задумал приласкать его яйца, но не знал, как за них взяться. Снова напомнил о своей трогательной неопытности, и Цуруми с нежной улыбкой погладил его по голове. Огата же прихватил губами натянутую на полных яйцах кожу, попытался поддеть языком, а после, сделав соответствующие выводы, приподнял к себе пальцами и заглотил яйцо целиком. От всех этих манипуляций Цуруми едва не задохнулся, а увидев, как Огата взял в рот целиком, не смог сдержать протяжный и громкий стон.       — Ты не человек, ты оборотень, высасывающий жизнь, — прохрипел он и потянул к себе за плечо, — дай поцелую тебя.       Огата снова поднялся, единым рывком, не открывая рта, так что яйцо выскользнуло из него с оттягом — снова поднялся к лицу Цуруми, и тот заметил у него во рту волосок, который вскоре потерялся между их губами. После Огата метнулся вниз. Цуруми смотрел, как член исчезает между его губ — глубоко, до упора, — исчезает и скользит по резцам. Огата не обращал внимание на свои зубы. Должно быть, никто ещё не говорил ему про зубы, да и сам он не чувствовал, как чужие царапают нежную кожу... Цуруми не собирался сообщать ему об этом. Огата неотрывно держал рот на члене, пока по нему перегонялось семя. И смотрел прямо в глаза.       Почему не достал вчера… такое удовольствие губительно. Каждое движение рта Огаты, каждый взгляд проникал в самое нутро, и ничто из этого не вышло вместе с тем, чем наполнился его рот.       Огата снова смотрел восторженно. Улыбался сыто и ошалело. Восторг в глазах вдруг сменился азартом: взгляд стал пронизывающим, будто он прочитал мысли Цуруми, будто увидел своё на него воздействие и заболел жаждой выжать как можно больше.       Цуруми видел, как потряхивает мышцы внизу живота. Огата снова поднялся к его лицу, открыв порозовевшие губы с вывалившимся между них языком. Слюна была белого цвета. Цуруми смог только вздохнуть, и Огата впился в его рот с поцелуем, мокрым и горьким, а после отполз и вышел из комнаты, пошатываясь.       Осталось только открытое окно, холод от которого осел на коже только после того, как Огата ушёл.       Цуруми вышел из комнаты, когда утро уже почти кончилось. В смятенных чувствах, но всё же облегченный: его избавили от тяжёлой ноши, что копилась сутками.       Цукишима читал газету. Точно так же, как читал бы и перед завтраком. Картина, создающая едва ли не домашний уют. Цуруми улыбнулся и собрался было пройти в уборную, даже не заходя в столовую, но Цукишима вдруг окликнул его:       — Лейтенант, вам телеграма. Её сперва отнесли к послу. Там не знали, где вас искать. В общем, должна была прийти ещё вчера, но из-за путаницы задержалась.       Заглянув к нему, Цуруми принял протянутый конверт. Цукишима посмотрел при этом равнодушно, но знающе… Огата вряд ли скрывался, когда выходил из его спальни. Хорошо, если обтер перед этим губы.       Телеграмма, которую Цуруми читал в уборной, сняв перед этим одежду, которую теперь необходимо было передать прачке — после ночи в постели Огаты и утра, в течение которого с него сошло семь потов… теперь мысли Цуруми обращались к Огате слишком часто, — телеграмма, которую он прочитал, была приглашением, неофициальным и кратким. Приглашением, пришедшим как нельзя кстати.       Пройдены были все этапы избавления от следов Огаты, включавшие в себя омовение, смену одежды и долгое, мучительное подавление томления — по прошествии времени утоленная жажда вернулась с куда большей силой. Недаром в глазах Огаты мелькнул тот алчный огонь. Как будто огонь этот заразил его тяжелой, непреходящей болезнью, от которой не было средства… оставалось только избавляться от симптомов, прилюдно исполнять роль здорового человека. Человека, которому предстояло теперь вернуть позаимствованные записи на их законное место. Пускай документации такого рода едва ли кто-то хватится — нельзя оставлять за собой след.       Так как шёл он из дома, Цуруми взял с собой Цукишиму, чтобы тот нёс свёрток с бумагами, пребывая на месте вьючного осла с поклажей. Дальнейшее прошло легко и быстро: бумаги перешли в руки тому же человеку, что выдал их прошлым вечером за небольшую уплату. Отсутствие бумаг заключалось в одной только ночи. А на обратной дороге Цуруми обратился к Цукишиме:       — У меня к тебе есть личная просьба. Я хочу, чтобы ты купил сегодня ружье. Это не относится к службе, поэтому для нас особенно важно, чтобы меня не видели с оружием.       В конце концов, всё, что выполнял Цукишима, на деле исполнялось руками Цуруми, но с дополнением звена в цепи, чтобы связь одних маневров с другими была не столь очевидной. Но Цукишима, видимо, слишком давно и хорошо знавший Цуруми, смерил его долгим и всё тем же знающим взглядом. Пожалуй, сама природа Цукишимы, не привыкшего к скорым переменам, противилась тому, как поменялась их жизнь, а в особенности тому, как втиснулся в неё Огата. Непредсказуемый и странный Огата, доверия к которому не испытывал, похоже, никто. Но если Цуруми опрометчиво кинулся в этот омут, то Цукишима всеми силами сопротивлялся. Он спросил:       — Зачем это, лейтенант?       — Не для меня и не для тебя. Но ведь и нас больше не двое, — умышленно поднял Цуруми вопрос, волнующий их обоих, пускай и в различных интонациях.       Цукишима, действительно хорошо знавший Цуруми и привыкший к разговору с ним, подхватил брошенный ему вопрос и ответил тем же:        — И какова теперь роль Огаты?       Цуруми тонко улыбнулся.       — Разве не ясно желание нарушить запрет, когда другие об этом только мечтают?        — Эта мотивация ясна, — коротко и тихо ответил Цукишима.       Разумеется, предельно ясно влечение плоти, получившее добро на реализацию. Неясно другое.       С лица Цуруми сошла улыбка.        — Огата не в моем взводе. Вернувшись домой мы не станем видеться так часто, если не перестанем вовсе. Не обращай внимания на этот порыв.       Домой Цукишима шёл один — нёс ружье, с которым Цуруми не должен был никак соприкасаться ещё и по причине того, что Огата мог за ним наблюдать. Мог и, скорее всего, делал это.       В столовой Огата больше не садился за стол. Глядя на него за ужином — сидящего на своём прежнем месте, у печки, — Цуруми вспоминал утро прошлого дня. Утро на следующий день после того, как между ними всё случилось… как важно Огате тогда было получить хоть каплю внимания. Теперь же внимания не требовалось. Огате всё стало ясно, всё прочитал он в тот же момент, когда глаза его загорелись недобрым огнём.       Тот пожар стоял перед Цуруми, как наяву. Ужин остался нетронутым. Огата сидел в тёмном углу перед растопленной печкой, его плечи были очерчены огнём. Такой близкий и внезапно доступный. Цуруми ощутил вседозволенность. Как завороженный слез на пол и двинулся к печи на коленях. За столом остался один Цукишима.       Огата не шевелился, пока Цуруми не приблизился вплотную. Только после этого не глядя откинулся назад и положил голову на подвернувшееся плечо. Цуруми с уколом наслаждения обнял его поперек груди, а затем на ощупь нашёл пуговицы сорочки и одну за другой расстегнул их, чтобы обнять снова — теперь голое тело, вздрогнувшее от прикосновения.       Тело было горячо и напряжено. Не пристало такому темпераментному юноше копить этот огонь внутри себя.       Точно так же, как и сорочку, по той же прямой оси, по которой врачи вскрывают человека, Цуруми расстегнул ему и брюки, на мгновение поднял руку к лицу, сплюнув на неё, а после обернул вокруг члена, ещё мягкого, но упругого и пульсирующего. Огата вжал голову в плечи и прильнул ещё ближе, силясь будто уменьшиться, пытаясь, должно быть, скрыться от Цукишимы, которого Цуруми не видел, но знал, что он никуда не уходил и всё так же сидел за столом. Возможно, что-то видел.       Огата часто и шумно задышал через рот. Цуруми приблизился к нему, едва не касаясь приоткрытых губ, и ловил каждый выдох, обжигающий лицо, пока в ладони, скользящей плавно и медленно, твердела плоть. Рука снова разжалась и поднялась к лицу, но теперь Цуруми облизнул одни пальцы перед тем, как сжать между ними головку члена.       Огата задвигался, восторженно распахнул рот и впился зубами в плечо Цуруми. Послышался тихий скулеж. Видно, он всё же изрядно стеснялся стонать в присутствии кого-то ещё…       После его разморило. Цуруми поглаживал опустевшую мошонку Огаты, лежащего на его руках тихо и неподвижно. Уснувшего.       — Притворяется, — вдруг сказал Цукишима.        — Пусть так, — равнодушно ответил Цуруми, не сводя глаз с умиротворенного лица перед собой, при закрытых глазах приобретающего самый благодеянный вид.       Он ещё раз облизнул пальцы. Цукишима снова подал голос:       — Может, ему уже пришло задание?       Цуруми хмыкнул.        — Ничего не придёт. Он здесь, чтобы следить за нами.       Вдруг неподвижное, словно кукольное, лицо спящего Огаты раскололось улыбкой. Он открыл один глаз и поправил:        — За тобой.       — Разве он не хорош? — с долей восхищения среди нежного, умиленного тона воскликнул Цуруми.       Огата приподнялся и шепнул ему в губы:       — Я знаю о тебе всё.       Его послали якобы следить. Без опыта, без навыков за исключением природного таланта: Огата слишком молод для такой работы. Слишком молод, чтобы быть контрагентом среди шпионов. Его послали на случай, если Цуруми нужно будет убить. Этого указания он и ждёт. Послали с тем, что сам он может погибнуть, послали, не жалея, на миссю самоубийства.       Цуруми улыбался.       — Они учили тебя убивать меня? — проворковал он.       — Днями напролет, — ответил Огата.       И кого же они прислали? Ребёнка в отцовской фуражке.       Цуруми повернул его лицо к себе и, прежде чем поцеловать, с придыханием шепнул:       — Я понял это с первого взгляда.       Огата ещё не знал про ружье.