Ретрит

Воздух в бабушкином доме был густой и сладкий — пахло малиной и старой древесиной. Ирина, разминая затекшую спину, поставила на стол последнее ведро. День, начавшийся с палящего зноя, медленно тонул в вечерней прохладе. — Ну вот и всё, бабуль, — выдохнула она, вытирая пот со лба. — Урожай спасен. Бабушка Агафья, хлопоча у печи, одобрительно кивнула. — Молодец, внучка. Не побрезговала. Только отдыхай теперь, не загружаю я тебя больше. Отдыхай, да только... скучно тут у нас. Развлечений — раз-два и обчелся. Ирина опустилась на лавку. Москва с ее вечным гулом осталась где-то за горизонтом, а здесь наступила тишина, почти оглушающая. — И что же? — спросила она, уже зная ответ. — Дискотека в клубе? — Дискотека, — фыркнула бабушка, ставя на стол чайник. — Да там человек пять от силы. А так... Монастырь. Ирина подняла бровь. — Монастырь? Это как развлечение? — А ты не смейся! — Агафья махнула рукой. — Нынешняя молодежь туда толпами прется. Из города специально приезжают. Называют это модным словечком... ретрит, кажется. Пожить в тишине, помолиться, душу отвести. К старцу Герману нашему. Народ к нему идет, как на праздник. Слово «ретрит» прозвучало в бревенчатой избе так же странно, как если бы павлин прошелся по огороду. Ирину оно не то чтобы зацепило, но вызвало легкое любопытство. Скука была таким плотным ковром, что любая соломинка казалась спасением. «Ретрит, — усмехнулась она про себя. — Почему бы и нет? Посмотреть на местную достопримечательность». Час спустя она подходила к монастырским стенам. Вечерело. Купола темнели на багряном небе. У входа висела табличка с правилами для паломников. Ирина, привыкшая к московской бесцеремонности, на секунду замялась, но, увидев других женщин, спокойно входящих в ворота, последовала за ними. Она набросила на плечи легкий шарф — на всякий случай. Внутри храма пахло ладаном и воском. Воздух дрожал от низкого, густого гула мужского хора. Свечи бросали трепетные тени на старинные фрески. Она встала в сторонке, у стены, чувствуя себя немного чужой в этой строгой, сосредоточенной атмосфере. Именно тогда она его увидела. Не старца, а молодого монаха, который стоял чуть в стороне от остальных. Он не просто пел — он внимательно вглядывался в текст, словно вычитывал в древних словах не только молитву, но и ответ на какой-то свой, очень личный, невысказанный вопрос. Его лицо было остроумным, а во взгляде читалась не фанатичная отрешенность, а глубокая, почти физически ощутимая боль. Боль и невероятная сила воли, направленная на то, чтобы эту боль превозмочь. Ирина замерла. Скука как рукой сняло. Вместо нее возникло нечто другое — холодный, острый интерес. Вызов. «Вот ты какой, — подумала она, не отрывая от него взгляда. — Интересный экземпляр. И какой же стержень... Жаль, что направлен не туда». Уголки ее губ дрогнули в намеке на улыбку. Мысль о «ретрите» внезапно обрела новый, очень конкретный и личный смысл.