Ретрит

Комната тонула в предвечерней дымке. Пылинки лениво танцевали в луче света, падающем из окна на выцветшую скатерть. Пахло чаем, пирогами с капустой и едва уловимым ароматом старины — сушеной мяты и старого дерева. Ирина сидела, поджав под себя ноги, и смотрела, как бабушка Агафья, хлопоча у печки, наливает в кружки густой, темный чай. Скука здесь была плотной, почти осязаемой, как этот воздух. — Ну что, внучка, всё в своей Москве исходила? — бабушка поставила перед Ириной кружку и присела на стул, с наслаждением вытирая руки о фартук. — А тут у нас тихо-спокойно. Только в монастыре том новости. Ирина лениво подняла на нее взгляд. «Монастырь. Новости.» Звучало как «у коровы мычание». — Какие уж там новости, баб? — потянула она, просто чтобы поддержать разговор. — Монах постригся, монах умер. Вечное круговращение. — Э, нет! — Агафья оживилась, ее глаза блеснули тем особым огоньком, который зажигается только у деревенских жителей при виде сочного куска сплетни. — У нас тут, можно сказать, сериал. Про нашего святого отца, Германа. Она многозначительно выдержала паузу, давая информации набрать цену. — Ты его вчера, кажись, видела? Седая борода, глаза хитрые, ходит, будто царь, а не служитель божий. — Видела, — Ирина сделала глоток чая. — Так вот он, родной мой, какой «святой». Я-то его еще пацаном Колькой помню. Бестия была редкостная. Девок за юбки таскал, а потом... — бабушка понизила голос, хотя в доме, кроме них, никого не было, — потом одну девочку, дочку здешнего большого начальника, испортил. Лет четырнадцать ей было. Родители шуметь не стали — честь семьи, но парня под военкомат подали. Ему светило строгое, очень строгое наказание. А тут как раз Афган. Его и послали, грехи замаливать. Говорят, та девочка потом... — бабушка сделала многозначительный жест рукой у горла, — не перенесла всего этого. Сводила счеты. Ирина перестала крутить кружку. Скука отступила, уступив место любопытству. — И он после этого в монахи? Совесть зазрела? Бабушка фыркнула. — Какая совесть! Вернулся он — а страна другая. Все рухнуло. Кому он тут со своим Афганом нужен? А тут монастырь как раз начал возрождаться. Он и подался. Мужик он был видный, грамотный, прошел войну. Его быстро вверх и потащили. А как власть в руки получил... Ох, Иринка, личина с него сползла. Агафья облокотилась на стол, ее речь потекла плавно и сочно, как мед. — Во-первых, бабы. Не смотри, что монах. К нему постоянно те, кто понахальнее, ездят. Из города. И знаешь, какой у него вкус? — Бабушка подмигнула. — Он до сих пор по девочкам тем, юным, тянется. Только теперь они в шелках да в мехах приезжают. Обожает он, знаешь ли, когда у девки шея длинная, ажурным платочком повязана. Говорит, это, мол, очень изящно. И руки. Чтобы ручки ухоженные, с длинными пальцами. Одна такая, слышала, перед ним в перчатках длинных, чуть ли не до локтя, кокетничала — так он с нее глаз не сводил. Фетиш у него, называется. Ирина невольно посмотрела на свои собственные руки — с длинными, тонкими пальцами. Уголки ее губ поползли вверх. — А во-вторых, делишки его, — продолжала бабушка, разогнавшись. — Монастырь-то на отшибе, земли у него много. Идет мимо нас фура с сигаретами — а налог не платит, монастырский груз. Сахар, крупа, техника — всё под видом гуманитарной помощи. А потом на рынке в городе продается. И ведь все молчат, потому что он со страшной силой связался. — С какой силой? — уточнила Ирина. — Да с этими же афганцами! — всплеснула руками Агафья. — Многие из его сослуживцев, кто вернулся, по криминалу пошли. Бандиты. А он их покрывает. У него тут и деньги отмывают, и схроны бывали. Милиция его пару раз задерживала — так к нему адвокаты из Москвы примчались, и все дела закрыли. Сильный мужик. И опасный. Бабушка отхлебнула чаю и выдохнула, удовлетворительно глядя на Ирину. — Вот такой у нас святой отец. Волк в овечьей шкуре. А народ-то молится на него, свечки ставит. Дураки, не видят, что у него из-под рясы хвост волчий торчит. Ирина откинулась на спинку стула. Она больше не скучала. В ее голове, как пазл, складывался план. Длинные пальцы. Шейный платок. Циничный прагматик, прикрывающийся рясой. И его слабость — напоминание о той самой девочке, о его грехе и его власти. Она посмотрела в окно, в сторону, где за холмом виднелись купола монастыря. — Спасибо, бабушка, — тихо сказала Ирина. — Очень... информативно. Улыбка, медленная и хищная, тронула ее губы. Охота начиналась.