Ретрит

Ирина сделала свои «случайные» встречи с иноком Алексеем ритуалом. Она стала частью монастырского ландшафта — женщина, выходящая из кельи старца и задерживающаяся в саду, у стен, в трапезной. Их диалоги складывались из обрывков, как мозаика. *** Алексей, вспотевший, опирался на тяпку. — Отец Герман говорит, что труд — это молитва. Каждое вложенное в землю семя требует заботы, и тогда почва воздаст сторицей. «Полчаса назад он, застёгивая рясу, брезгливо говорил: «Эти олухи думают, что грядкой в три сотки можно заслужить царствие небесное. Ха. Главное — чтобы верили, что удобряют свою душу, а не мои карманы». Ирина провела рукой по влажной земле. — Почва... да. Она такая принимающая. Всё в себя впитывает. — Она посмотрела на него прямо. — Отец Герман тоже... вложил в меня семя. Теперь мой труд — его удобрять. Чтобы проросло. Она чувствовала, как по внутренней стороне её бедра медленно стекает вниз, к земле, тёплая влага. Семя старца, физическое и липкое, падало на монастырскую почву. Алексей покраснел и потупился, её слова ударили в самую глубь, в то тёмное место, которое он в себе подавлял. *** — Вы сегодня опять у Старца? — спросил Алексей, встречая ее. В его голосе — привычная смесь одобрения и легкой ревности. — Да, — Ирина остановилась, поправляя платок на шее. Медленный, выразительный жест. — Он сегодня был... особенно требователен. Говорил, что путь к свету лежит через полное принятие его воли. Пришлось... глубоко принять. Голос даже сел немного. Она томно потянулась, выгибая спину, и Алексей замер, услышав в её хрипотце намёк на нечто такое, от чего кровь ударила в лицо. Он кивнул, слишком быстро, и прошел мимо, унося с собой образ ее усталого лица и шеи, тронутой шелком. *** — Вы говорите, что вера — это дар, — сказала Ирина, глядя на закат. — А если это навык? Как игра на скрипке. Одним дан абсолютный слух. Другим — годами ставить пальцы. — Отец Герман говорит, что гордыня — главная преграда, — возразил Алексей, но без прежней уверенности. «Все эти ваши искания — детский лепет», — хохотал Герман, завязывая её платок на своём запястье, как трофей. — «Главное — чтобы глотали, что дают, и не задавали вопросов». — Отец Герман... — Ирина обернулась к нему, и в её глазах плескалась тёмная услада. — Он ведь и сам прошел через горнило сомнений. Чувствуется, что его вера — выстраданная, плоть от плоти. Не книжная. Когда он на тебя смотрит, кажется, будто он эту плоть видит. Всю. До последней клеточки. И требует... чтобы и ты видел в нём не отца, а мужчину. Сильного мужчину. Она видела, как он замер. Её слова, откровенные и шокирующие, уже не оставляли пространства для перетолкования. Трещина в его вере зияла, готовая превратиться в пропасть. *** Алексей перебирал чётки. — Отец Герман наставлял, что истинная вера требует жертв. Нужно уметь отречься от всего, что отвлекает. «Жертвы? — усмехнулся Герман, расстёгивая её блузку. — Они сами несут всё, что у них есть. Им лишь бы верить, что это их выбор». Ирина провела пальцем по краю кружки с чаем. — Жертва... Да. Но иногда отрекаешься не от чего-то, а... ради кого-то. Я, например, сегодня отреклась от гордости. Ползала на коленях перед отцом Германом. В прямом смысле. — Она встретила его шокированный взгляд. — И знаешь, что он сказал? «Только так, до самого пола, и можно дотянуться до истины». Очень глубокий человек. *** — Вы так часто у отца Германа... — Алексей пытался скрыть ревность в голосе. — Наверное, он открывает вам особые истины. «Истины? — пожимал плечами Герман, закуривая после близости. — Я им подсовываю старые цитаты, приправленные их же страхами. Главное — говорить уверенно». — Особые... — Ирина задумчиво прикусила губу. — Да. Например, сегодня он показал мне, как молчание может быть... красноречивее любых слов. Целый час я просто... внимала ему. А он вкладывал в меня свою мудрость. Без единого звука. — Она вздохнула, прикрыв глаза. — Это был самый содержательный диалог в моей жизни. *** — Иногда я сомневаюсь в своём пути, — признался Алексей, глядя на икону. «Сомнения? Прекрасно! — говорил Герман, поправляя рясу. — Чем больше сомневаются, тем крепче цепляются за того, кто даёт иллюзию ответов». — Знаешь, что мне отец Герман сказал о сомнениях? — Ирина опустилась на ступеньку рядом. — Что их нужно... принимать внутрь. Как Святые Дары. Прямо с его ладоней. — Она облизнула губы. — Я сегодня принимала. Долго и благоговейно. Теперь во мне — частица его уверенности. Чувствуешь, как от меня исходит сила? *** — Отец Герман говорил, что чистота — это... — ...основа всего, — закончила Ирина. — Знаю. Он сегодня проверял мою чистоту. Очень тщательно. Говорил, что нужно быть прозрачной перед ним. Как стекло. Чтобы он видел... всё. — Она взяла его руку и на мгновение прижала к своей груди. — Чувствуешь? Сердце бьётся. Таким он его оставил после... проверки. Алексей выдернул руку, но её тепло и стук сердца жгли ему ладонь. Её слова, обволакивающие и ядовитые, делали своё дело — образ старца теперь неразрывно сливался с чем-то греховным, телесным, непреодолимо притягательным. *** — Ремарк — это красивые слова о потерянном поколении, но Хемингуэй... — Алексей проводил пальцем по корешку старой книги. — У него правда в каждом молчании. В том, что остаётся между строк. — Между строк? — Ирина подняла бровь. — Как семя, брошенное в почву? Ремарк ноет о том, что отняли, а Хемингуэй показывает, что можно вырастить на выжженной земле. Даже если это лишь горсть твёрдых зёрен. Отец Герман, кстати, считает, что выжженная земля — лучший полигон для веры. *** — Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать, — цитировал Алексей, ломая сухую ветку. — Но Вольтер не учитывал, что выдуманному богу нужны жрецы. А они всегда люди. Со своими страстями. — А Марат сказал бы, что жрецов следует гильотинировать, — парировала Ирина. — Но он тоже был фанатиком, просто сменил бога на Разум. Все мы кому-то поклоняемся, Алексей. Вопрос — позволяет ли наш бог нам быть сильными, или требует вечно ползать в прахе. Мой, например, требует и того, и другого. — Она многозначительно посмотрела в сторону кельи старца. *** — Материализм отрицает душу, — настаивал Алексей. — Но как объяснить то, что не укладывается в формулы? — А идеализм отрицает плоть, — отвечала Ирина, бросая камень в воду. — Но именно через плоть мы ощущаем боль, удовольствие, власть... Разве ваши аскезы — не работа с плотью? Вы подавляете её, чтобы возвысить дух. А некоторые... возвышаются, подчиняя себе чужую плоть. — Она повернулась к нему. — Что, по-вашему, требует большей силы духа? *** — Кант с его категорическим императивом... — начал Алексей. — ...сломал бы себе шею о ваши монастырские уставы, — закончила Ирина. — «Поступай так, чтобы твои поступки могли стать всеобщим законом». Интересно, смог бы он, как отец Герман, сделать всеобщим законом право сильного на любое удовольствие? Или это слишком... материалистично для Кёнигсберга? *** — Ницше прав — Бог мёртв, — с вызовом сказал Алексей, словно проверяя её. — Но он не предложил ничего, кроме пустоты. — Он предложил Сверхчеловека, — поправила Ирина, срывая яблоко. — Того, кто создаёт ценности сам. Как отец Герман. Он ведь не служит Богу — он использует Его, как используют молоток. Разве это не свобода? Ваш старец — единственный ницшеанец в этой обители. Остальные... — она откусила яблоко, — всё ещё ждут, когда им протянут запретный плод. Каждый из этих диалогов был миной замедленного действия. Ирина не просто вела интеллектуальные споры — она умело вплетала в них тень старца, выставляя его не духовным наставником, но циничным прагматиком, чья философия была куда ближе к Ницше и Макиавелли, чем к Евангелию. И Алексей, с его острым умом, не мог этого не замечать.