Ретрит

Келья старца Германа оказалась не такой, как представляла Ирина. Никакой убогой аскезы. Панели из темного дерева, добротный письменный стол, мощный компьютер. Пахло не ладаном, а дорогим табаком и старыми книгами. Сам он сидел в кожаном кресле, и его борода, седая и ухоженная, делала его похожим не на подвижника, а на патриархального олигарха, случайно облачившегося в рясу. Ирина вошла, не сгибаясь подобострастно. На ней была простая темная блуза, но воротник был расстегнут, открывая длинную линию шеи. Шелковый платок, которым она повязала ее утром, теперь был небрежно скомкан в руке. Она позволила своему взгляду скользнуть по его лицу, затем по рукам, лежащим на подлокотниках — большим, с коротко подстриженными ногтями, привыкшими к власти. — Садитесь, дитя мое, — его голос был низким, бархатным, без тени слащавости. Он изучал ее с профессиональной отстраненностью, будто оценивая новый актив. Ирина села, положив ногу на ногу. Она не опустила глаза. — Я не уверена, что я чье-либо «дитя», отец Герман. По крайней мере, уже очень давно. Уголок его рта дрогнул. Не улыбка, а скорее признак интереса. — На исповедь пришли? Или просто поговорить? — На разговор, — пауза, которую Ирина выдержала идеально. Она медленно провела пальцами по шелку платка на своей коленке, следя за его взглядом. Он заметил этот жест. — Видите ли, я не очень верю в действенность групповой терапии. Предпочитаю индивидуальные сеансы. С сильными собеседниками. — В монастыре лечат душу, а не развлекают скучающих барышень из столицы, — произнес он, но в его тоне не было упрека. Был вызов. Ирина улыбнулась. Холодно, только глазами. — О, я не об развлечении. Я об эффективности. Молитва — это такой... диалог с эфиром. А мне нужен осязаемый результат. Диалог с тем, кто действительно может что-то изменить. Он наклонился вперед, сложив руки. Его взгляд стал пристальным, цепким. — И что вы хотите изменить? — Пока что? Ничего. Понять — да. Меня интересуют механизмы власти. Над людьми. Над обстоятельствами. Над самим собой. — Она обвела взглядом комнату, остановившись на мониторе. — Вот вы, например. Вы построили здесь целую империю. На вере. Это восхитительно. Гораздо сложнее, чем построить на деньгах. Деньги — они простые, пресные. А вера... это такой универсальный ключ. Отец Герман медленно откинулся в кресле. Маска духовного пастыря окончательно сползла, уступив место расчетливому, умному мужчине. — Вера — это инструмент, — сказал он откровенно, его голос потерял напускную бархатистость, став жестким и деловым. — Как молоток. Можно храм построить, а можно... череп проломить. Всё зависит от того, в чьих он руках. — Именно, — прошептала Ирина, и в ее голосе прозвучало неподдельное восхищение. — Вот я и пришла посмотреть на руки мастера. Он рассмеялся. Коротко, сухо. — Вы опасная женщина. — Я практичная. А скука — лучший двигатель прогресса. Я пришла не к Богу, отец Герман. Я пришла к сильному мужчине. Он замер, и в его глазах вспыхнуло то самое, знакомое по рассказам бабушки, пламя. Не святой восторг, а низменный, хищный интерес. Он увидел в ней не грешницу, не паству, а равного. Соперника? Союзника? Пока — интересный объект. — Сильные мужчины, — протянул он, вставая и подходя к буфету, где стоял хрустальный графин с коньяком, — редко ищут собеседников. Они их... присваивают. — Присвоение — это скучно, — парировала Ирина, не отводя взгляда. — Это конец истории. А мне интересен процесс. Он налил два бокала, протянул один ей. Монах, предлагающий коньяк в своей келье. Ритуал был совершен. — Значит, поговорим о процессе, — сказал Отец Герман, и его взгляд скользнул с ее глаз на длинную линию шеи. — У меня такое чувство, что мы с вами говорим на одном языке. Но даже на одном языке разговор требует... оплаты. Что я получу от этого диалога, Ирина? Вы тратите мое время, а время — единственный невозобновляемый ресурс. Ирина взяла бокал. Ее пальцы, длинные и ухоженные, мягко обхватили хрусталь. Она сделала небольшой глоток, не отводя от него взгляда. — Вы получаете то, что не можете купить за деньги, полученные с ваших сигаретных фур, и не можете выпросить у своего Бога, в которого не верите, — сказала она тихо и четко. — Искренность. Он фыркнул, но в его глазах вспыхнул азарт. — Искренность? Дешевый товар. — Не такая, как моя. Вы — сильный мужчина, привыкший владеть. Но здесь вас окружают либо рабы, либо просители. Они лгут вам из страха или корысти. А я... — она поставила бокал и жестом, полным невероятной уверенности, положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей на столе. Его пальцы дрогнули, но он не отдернул ее. — Я пришла добровольно. И я могу вам дать то, что они не могут. Я могу быть... честной добычей. Вы можете востребовать с меня всё, что сильный мужчина вправе востребовать с женщины, которая сама пришла в его логово. Без просьб, без молитв. По праву сильного. Он перевернул свою руку и сжал ее пальцы. Его хватка была твердой, почти болезненной. В его глазах плясали чертики — смесь цинизма, похоти и жадного любопытства. — По праву сильного? — он усмехнулся. — Вы играете в очень опасные игры, девочка. — Я не девочка, — парировала Ирина, чувствуя, как по ее спине бежит холодок азарта. — И мне не интересно безопасно. Мне интересно реально. Отец Герман поднялся, не отпуская ее руки. Тень от его фигуры накрыла ее. — Что ж, — прошекатил он. — Давай проверим, насколько твоя реальность совпадает с твоими словами. Он потянул ее за собой, вглубь кельи, туда, где за тяжелой портьерой угадывалась другая комната. Ирина не сопротивлялась. На ее губах играла та же холодная, победоносная улыбка. Первый ход был сделан. Партия начиналась.