Мир, увиденный сквозь стекло.

Дверь захлопнулась с оглушительным треском. Майкл, не снимая грязных кроссовок, прошел в гостиную и плюхнулся на диван, включив телевизор на полную громкость. Он не был в ярости. На его лице читалось скорее раздражение, как от надоедливой мухи. Джон, стараясь быть невидимкой, попытался проскользнуть к лестнице. — Куда это? — ленивым, но властным тоном бросил Майкл, не отрывая глаз от экрана. Джон замер. — Подойди сюда. Джон медленно подошел. Он знал, что будет дальше. — Нос-то свой подправил? — Майкл окинул его насмешливым взглядом. — Красиво. Идет тебе. Напоминает, где твое место. Их мать, Элеонора, замерла на пороге кухни с тарелкой в руках, лицо ее побелело. — Майкл, пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — он наконец оторвал взгляд от телевизора. — Я что, его ударил? Нет. Он сам упал. Вечно он под ногами путается, неуклюжий. Он снова посмотрел на Джона, и в его глазах не было ни злобы, ни желания «сделать его сильнее». Там было лишь холодное, спокойное презрение. — Ты сегодня подвел меня. Ты позволил тому ублюдку влезть в наши дела. Из-за тебя меня чуть не побили. — Он сказал это ровно, как констатацию факта. — Знаешь, что папа говорит о таких, как ты? О слабаках, которые тянут на дно? Джон молчал, глядя в пол. — Он говорит, что их нужно ставить на место. Или выкидывать за борт. Чтобы не мешались. В этот момент в прихожей щёлкнул замок. В дом вошел их отец, Ричард Ли. Высокий, грузный мужчина в дорогом, но безвкусном костюме. Его появление всегда ощущалось, как падение атмосферного давления. — Что тут у вас? — его голос громоподобен, привыкший командовать. Майкл мгновенно преобразился. Он выпрямился, его поза стала почти подобострастной. —Ничего, пап. Джон снова влип в историю в школе. Пришлось разбираться. Ричард тяжёлым взглядом окинул Джона, его распухший нос, его сгорбленную фигуру. —Опять? — в его голосе сквозь усталость прорвалось раздражение. — Когда ты уже научишься давать сдачи, парень? Вечно ты ноешь и жалуешься. Настоящий мужчина должен уметь постоять за себя. Посмотри на Майкла. Майкл принял вид скромного героя. — Я пытаюсь его научить, пап, но... — он развёл руками, скептически глядя на брата. — Брось, — отрезал отец, снимая пиджак. — Не трать время на безнадёжных. Если он не может, значит, не хочет. Значит, он просто тряпка. Он прошёл в кабинет, хлопнув дверью. Приговор был вынесен. Майкл повернулся к Джону. Теперь, когда отца не было видно, его выражение лица снова стало холодным и насмешливым. — Слышал? Тряпка. — Он фыркнул. — И знаешь что? Мне на тебя по-настоящему насрать. Просто не позорь фамилию. И не лезь мне на глаза, пока не научишься драться. Он развернулся и ушёл наверх, оставив Джона стоять посреди гостиной под безмолвным, полным вины взглядом матери. Вот так. Не благородный тиран, пытающийся закалить брата. А просто жестокий, самовлюблённый эгоист, видящий в близнеце слабое звено, пятно на репутации семьи, о котором напоминает их отец. И Майкл, стремясь угодить отцу и самоутвердиться, с удовольствием давил это слабое звено. Не из-за какой-то миссии, а просто потому, что мог. И потому, что это было легко. Атмосфера в доме современем сгущалась до состояния ядовитого сиропа. Теперь это была не просто тишина — это была тишина с осадком. Майкл больше не кричал. Он издавал указы. Его слово в доме стало законом, неоспоримым и холодным, как сталь. Жизнь Джона свелась к маршруту «комната — школа — комната». Он стал мастером камуфляжа. В школе он не просто сидел тихо — он растворялся, становился частью пейзажа. Его взгляд всегда был опущен, плечи втянуты. Он перестал даже кивать в ответ на редкие обращения. Он боялся, что любая реакция, даже кивок, будет истолкована Майклом как «высовывание». Его комната стала его склепом. Рисунки, которые были единственным способом выплеснуть наружу всю боль и страх, он теперь немедленно разрывал и смывал в унитаз. Он не мог рисковать. Майкл мог в любой момент вломиться с «проверкой». Он сидел на кровати, часами глядя в стену, или тихо перечитывал один и тот же учебник, пока слова не переставали иметь смысл. Он почти перестал есть за общим столом, предпочитая забирать еду в комнату. Его существование стало беззвучным, бесплотным, почти призрачным.

***

С унижением Джона собственная власть Майкла в доме и школе стала абсолютной. Теперь даже Тревис смотрел на него не только как на заводилу, но и с оттенком подобострастия. Майкл наслаждался этим. Он стал капризным «монархом». Еду ему должны были подавать первой. Путь в коридоре должны были расчищать. Его слово было последним. Он почти перестал физически трогать Джона. Зачем? Слова и взгляда было достаточно. Упреждающий, ледяной взгляд через стол, короткое, уничижительное замечание по поводу его осанки или того, как он держит вилку. Это была изощренная пытка постоянным, низкоинтенсивным страхом. Джон жил в ожидании следующего унижения, следующего проявления власти брата. Ричард Ли видел перемену в Майкле и одобрял её. Он видел в сыне черты себя — жесткость, умение подчинять. Он интерпретировал тиранию Майкла над братом как «воспитание характера», как попытку «сделать из того мужчину». Он мог бросить за ужином: «Вот, Майкл, молодец. Настоящий лидер должен уметь держать в узде свою команду». И эти слова были для Майкла высшей наградой, оправдывающей любую жестокость. Элеонора окончательно сдалась. Она превратилась в призрака, бесшумно перемещающегося по дому. Она мыла, готовила, убирала. Иногда она задерживала взгляд на Джоне, и в её глазах читалась такая глубокая, безысходная боль, что он не мог выдержать её взгляд и отводил глаза. Она пыталась незаметно подложить ему лишнюю порцию еды или шептала «держись», проходя мимо. Но это была капля в море её молчаливого одобрения происходящего. Она выбрала покой любой ценой, и ценой этим стал её младший сын. Так и текли их дни. В одном доме, под одной крышей, существовали двое заключенных. Один — в тюрьме собственного страха и бессилия. Другой — в тюрьме собственной жестокости и жажды власти, поощряемой отцом. И стены этой тюрьмы становились все толще и прочнее с каждым днем.