Мир, увиденный сквозь стекло.

Снаружи — обычный, немного обшарпанный дом в спальном районе, ничем не примечательный. Внутри — царство вымученной, хрупкой нормальности, которая в любой момент готова рассыпаться. Гостиная. Чисто, но бездушно. Мебель старая, но аккуратная, пахнет дезодорантом и средством для мытья полов. На камине — несколько семейных фото, но все они сделаны уже после того, как отца посадили. На них — улыбающаяся мать, её новый муж, добродушный мужчина по имени Эрик, и сам Тревис с каменным, ничего не выражающим лицом. Комната Тревиса. Вот где прорывалась его сущность. Комната была аскетичной, почти казарменной. Кровать заправлена с армейской чёткостью. На столе — стопка конспектов и статей для его будущих журналистских материалов, разложенных с педантичной точностью. Ни плакатов, ни безделушек. Только на книжной полке, в самом углу, стояла старая, потрёпанная бейсбольная бита. Не для игры. Именно здесь, в тишине своей комнаты, Тревис был наиболее уязвим. Именно здесь его настигали воспоминания. Они приходили без предупреждения.

***

В нос бьёт запах перегара и пота. Скрип половиц. Тяжёлые, неуверенные шаги отца в коридоре. Тревис замирает в своей кровати, натягивает одеяло до самых глаз, стараясь дышать тише. Сердце колотится где-то в горле. «Ты где, пацан?» — хриплый голос за дверью. Рука срывает одеяло. Пьяное, опухшее лицо отца близко-близко. «Что, боишься своего старого? Я тебя... я тебя научу... научу жизни...» Запах. Больше всего он помнил запах. Спиртного, немытого тела и... свой собственный, детский, животный страх. Тёмный чулан. Колени упираются в подбородок. Тесно. Душно. Сквозь щель в двери пробивается полоска света. Снаружи — приглушённые крики, плач матери, тяжёлые удары. Он зажмуривается, затыкает уши пальцами, но не может не слышать. Он должен слышать. Чтобы знать, что ждёт его, когда дверь откроется. Потом скрип ключа. Дверь распахивается. Силуэт отца на фоне света. «Выходи, тварь. Получать своё». Это не последовательность событий. Это калейдоскоп уродливых, отрывочных ощущений. Грубые руки, срывающие с него пижаму. Острая, раздирающая боль где-то в самом нутре, от которой хочется выть, но нельзя, нельзя издавать ни звука. Собственное предательское тело, застывшее в параличе ужаса. И снова запах. Спирта, пота и теперь ещё... крови. Его крови. И самое главное — чувство абсолютной, вселенской грязи. Ощущение, что его изнутри вывернули наизнанку и запачкали так, что уже никогда не отмыть.

***

Он выходил из этих воспоминаний с отдышкой, с телом, покрытым холодным потом, с пальцами, впившимися в простыню. Он смотрел на свои руки — теперь чистые, взрослые — и не мог отмыть их от того воспоминания. Именно эти воспоминания и были тем горнилом, в котором ковалась его ненависть. Ненависть к слабости. К уязвимости. К тому, что можно сломать, испачкать, использовать. Он видел её в Эдди — в его бледном, испуганном лице, в его неуверенности. И он ненавидел его за это. Потому что Эдвард был живым напоминанием о том мальчике в чулане, о той твари, которую он старался похоронить в себе под слоями цинизма, язвительности и жестокости. Его дом был чист. Его жизнь — упорядочена. Но внутри, в самой глубине, всегда стоял тот восьмилетний мальчик, дрожащий в темноте и пахнущий страхом. И Тревис делал всё, чтобы этого мальчика больше никто и никогда не увидел. Даже он сам.

***

Школа для Тревиса превратилась в поле с новыми, невидимыми линиями фронта. Открытое противостояние с Астером было проиграно, и Тревис, будучи прагматиком, не стал лезть на рожон. Но это не значило, что он сдался. Война просто перешла в другую фазу — холодную, подпольную. Он больше не пересекался с Эдвардом и Астером впустую. Если он видел их в коридоре, он просто отворачивался и шёл другой дорогой, но его мозг фиксировал каждую деталь: Эд улыбается. Значит, у него всё хорошо. Слишком хорошо. Тревис оттачивал своё главное оружие — слово. Он не распускал громких слухов. Вместо этого он вбрасывал в беседы с другими ядовитые, но правдоподобные замечания. «Слышал, Пейджа чуть не отчислили за прогулы. Богатым всё сходит с рук». «Интересно, Астеру платят за то, что он водится с этим ботаником, или он просто его телохранитель?» Он не ждал мгновенного эффекта. Он сеял семена сомнения и презрения, которые должны были прорасти позже. Провал с Эдвардом и та ярость, с которой Астер встал на его защиту, всколыхнули в Тревисе то, что он так тщательно подавлял. Воспоминания участились. Теперь они приходили не только ночью, но и днём. Достаточно было увидеть, как кто-то из младшеклассников вздрагивает от резкого звука, и... ...Тревис сжимал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он стал раздражительнее, резче. Даже с Майклом он мог огрызнуться, что раньше было немыслимо. Его цинизм приобрёл горький, почти отчаянный оттенок. Его комната перестала быть крепостью. Теперь это была ловушка, где его настигали воспоминания. Он мог часами сидеть за столом, уставившись в чистый лист, готовя материал для школьной газеты, но перед глазами у него стояло не интервью, а образ Эдди — того, кто, несмотря на свою слабость, нашёл защиту. А у него, Тревиса, в восемь лет защиты не было. Никто не пришёл. Он начал ненавидеть добродушного Эрика, отчима. Его спокойствие, его попытки наладить отношения казались Тревису фальшивыми, жалкими. Он видел, как мать счастлива, и это злило его ещё сильнее. Она смогла забыть. Смогла построить новую жизнь. А он нет. Он носил эту грязь внутри себя. Тревис не сломался. Он ожесточился. Он закопал свою боль ещё глубже, превратив её в топливо для своей мстительности и цинизма. Он вёл тихую войну, выжидая момент, чтобы нанести удар. И его главной мишенью по-прежнему оставался Эдвард — живой символ той несправедливости мира, где у одних есть защитники, а другие остаются один на один с монстрами в тёмной комнате.