Мир, увиденный сквозь стекло.

Это не была любовь с первого взгляда. Для Эдди, чьё сердце было заковано в лёд страха и одиночества, такие чувства были непозволительной роскошью. Это было медленное, почти незаметное оттаивание. Всё началось с тех самых дней, когда Астер отсутствовал. Эдди, оставшись без своего щита, чувствовал себя оголённым проводом. И именно тогда Тони, обычно державшийся особняком, стал тем, кто случайно оказывался рядом. Сначала — взгляды. Эдди ловил на себе спокойный, оценивающий взгляд Тони на уроках. В нём не было насмешки, присущей Майклу, или язвительности Тревиса. Это был просто взгляд. Любопытный. Потом — жесты. Однажды Тони, проходя мимо, молча подвинул ему банку с водой на уроке рисования, когда Эдди отчаянно пытался смыть с пальцев пролитые чернила. В другой раз он, не глядя на него, передал через парту записку с правильным ответом по алгебре, когда Эдди совсем растерялся у доски. Они почти не разговаривали. Но в тишине, в этих мелких, ничего не значащих для других жестах, Эдди начал чувствовать странное спокойствие. Рядом с Тони не нужно было притворяться сильным. Можно было просто быть. Быть тем застенчивым, неуклюжим новичком, который боится собственной тени.

***

Это случилось в библиотеке. Эдди прятался там от шумной перемены, уткнувшись в книгу по искусству. Он не заметил, как к его столику подошёл Тони. — Прерафаэлиты? — раздался спокойный голос прямо над ним. Эдди вздрогнул и уронил книгу. Тони молча поднял её и вернул. — Извини, — пробормотал Эдди, чувствуя, как горит лицо. — Не за что. Мне нравится Берн-Джонс, — Тони указал на репродукцию на обложке. — Его работы... безупречны. Слишком, может быть. Это было неожиданно. Эдди не думал, что Тони, этот идеальный, собранный парень, может интересоваться чем-то столь... эфемерным. — А тебе кто нравится? — осмелился спросить Эдди. Тони на секунду задумался. —Сложно сказать. Мне нравится, когда всё на своих местах. Чёткие линии. Понятный смысл. — Он посмотрел на Эдди, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что могло быть пониманием. — Думаю, мне не хватает хаоса. В тот день они просидели рядом десять минут в полном молчании, но для Эдди это было больше, чем любой разговор. Тлеющая искра. Чувство пришло позже. Оно подкралось незаметно, как первый луч солнца в его тёмной комнате. Эдди начал ловить себя на том, что ищет взглядом Тони в школьных коридорах. Он начал замечать мелочи: как Тони поправляет манжет своей безупречно чистой рубашки, как он слегка щурится, когда думает, как звучит его смех — негромкий, но искренний. Он влюблялся не в образ «местного красавчика», каким Тони видели все. Он влюблялся в того спокойного, немного отстранённого парня, который видел в нём не промах эволюции, а просто... человека. Человека, с которым можно молчать.

***

Однажды, когда Астер снова что-то громко и с жаром доказывал, Эдди поймал взгляд Тони через весь класс. И Тони, всего на секунду, ему подмигнул. Просто так. Небрежно. И в груди у Эдди что-то ёкнуло — тепло и тревожно одновременно. Он понял, что это — любовь. Нежная, тихая и совершенно безнадёжная. Потому что он был Эдди — замкнутым, странным парнем с кучей проблем. А Тони был Тони — идеальным, недосягаемым и, без сомнения, прямым. Признаться ему было равносильно социальному самоубийству. Это было бы даже страшнее, чем ослушаться отца. Так что он носил это чувство в себе, как самый ценный и самый болезненный секрет. Смотрел на Тони украдкой, наслаждался редкими моментами их молчаливого понимания и мысленно благодарил его за ту крошечную каплю нормальности, которую тот невольно привнёс в его хаотичную жизнь. Это была любовь-тень. Не требующая ничего взамен. И от этого — ещё более горькая и ещё более настоящая. Эта любовь стала для Эдди его личным, тайным ритуалом. Он начал вести второй, потайной дневник — не для стихов о боли и свободе, а для маленьких, ничего не значащих наблюдений. «Сегодня Тони был в тёмно-синей рубашке. Цвет ему идёт. Он похож на тихий вечер перед грозой.» «На истории он поддержал мою точку зрения по поводу причин восстания. Пусть и всего одним словом. Я весь урок не мог сосредоточиться.» «У него смех, как первый глоток чего-то холодного и сладкого в жаркий день. Редкий, но такой... живой.» Он узнал его расписание дополнительных занятий, его привычки. Знал, что по средам Тони остаётся после уроков на занятия по экономике, а по пятницам покупает бутылку воды в одном и том же автомате у спортзала. Иногда Эдди специально прокладывал свой маршрут, чтобы просто пройти мимо, украдкой вдохнуть его запах — чистого мыла и чего-то неуловимого, свежего — и услышать обрывок его разговора. Когда Майкл и Тревис начали свои атаки, присутствие Тони стало для Эдди не просто предметом обожания, а настоящим якорем. В самые унизительные моменты, когда хотелось провалиться сквозь землю, он ловил взгляд Тони. И в том взгляде не было жалости. Был холодный, аналитический интерес, а иногда — лёгкое неодобрение, направленное в сторону Майкла. И этого было достаточно, чтобы выстоять. Словно Тони был молчаливым судьёй, и его молчаливое одобрение значило больше, чем все насмешки мира. Однажды зимним вечером, когда Эдди сидел один в классе и ждал, пока закончится дождь, Тони вернулся — он забыл учебник. Увидев Эдди, он на секунду замер в дверях, а затем молча подошёл к своей парте. — Холодно, — констатировал Тони, глядя в окно на залитый дождём город. Эдди просто кивнул. Тони порылся в рюкзаке и достал вторую, запасную пару тёплых перчаток. —Держи, — он бросил их на парту Эдди. — У меня есть ещё. Не замёрзнешь по дороге. Это был не жест дружбы. Это был жест... порядочности. Но для Эдди эти простые чёрные перчатки стали самым ценным подарком в его жизни. Он хранил их, как реликвию, и почти никогда не носил, боясь испортить. Он видел, как Тони общается с другими. С девушками. С другими парнями из своей, «нормальной», социальной прослойки. И Эдди понимал пропасть, которая их разделяла. Они существовали в параллельных вселенных. Его любовь была обречена на вечную жизнь в тени, в мире его дневников и украдкой брошенных взглядов. Иногда ему казалось, что Тони что-то подозревает. Что он чувствует это немое обожание. Но если Тони и чувствовал, то не подавал вида. Он оставался таким же — вежливым, немного отстранённым, неизменно спокойным. Эта любовь никогда не вырвется наружу. Она не закончится признанием, поцелуем или взаимностью. Она была тем, чем была — тихим, постоянным фоном к его основной, полной побегов и бунта жизни. Но от этого она не становилась менее важной. Напротив. Она была его личным, неприкосновенным островком нежности в море хаоса. И он бережно нёс это чувство в себе, как самый хрупкий и самый прочный свой секрет.

***

Пустой класс. Последний урок. Солнечный луч, пойманный в ловушку оконного стекла, пылил в тишине. Астер, развалившись на стуле, смотрел, как Эдди пытается «незаметно» следить за Тони, который у доски сдавал что-то учительнице. Взгляд Эдди был прилипшим, немного потерянным, уголки губ непроизвольно подрагивали в подобии улыбки. Астер фыркнул. Не громко, но достаточно, чтобы Эдди вздрогнул и отвёл глаза, покраснев как рак. —Что? — сдавленно пробормотал он. — Да так, — Астер лениво раскачивался на стуле. — Просто восхищаюсь твоей... проницательностью. Изучаешь манеру держать мел? Или, может, анализируешь, как идеально зачёсаны эти синие волосы? Говорят, в них секрет вселенской гармонии. Эдди съёжился, желая провалиться сквозь пол. —Прекрати, — прошипел он. — А что я? — Астер развёл руками с видом невинной овечки. — Я ничего. Просто заметил, что наш местный Аполлон сегодня в особенно выигрышном свете. Или это ты на него в таком ракурсе смотришь? Снизу вверх, с обожанием в глазах? Учительница отпустила Тони, и тот направился к своей парте. Эдди уткнулся в учебник, чувствуя, как уши у него горят огнём. Астер, не унимаясь, наклонился к нему и прошептал с преувеличенной заботливостью: —Слушай, а ты не думал просто подойти и предложить ему... ну, не знаю... помочь с домашкой по литературе? Или подарить ему свою бессмертную душу в обмен на одну-единственную улыбку? Я видел, как ты на него смотришь. Ты выглядишь как голодный щенок перед витриной мясной лавки. — Астер, я серьёзно, замолчи! — Эдди был на грани паники, бросая испуганные взгляды на Тони, но тот, к счастью, был погружён в свой телефон. — Ладно, ладно, — Астер откинулся на спинку стула, но глаза его по-прежнему весело искрились. — Не кипятись, «Облепиховый». Мне-то что? Мне не противно. Даже забавно. Просто... — он понизил голос до конспиративного шёпота, — ...если соберёшься признаваться, предупреди. Я организую звуковое сопровождение. Что-нибудь романтическое. Или, наоборот, отвлекающий манёвр, чтобы тебе не пришлось смотреть в лицо своему позору. Эдди сгорбился ещё сильнее, но в его протесте уже слышалась тень улыбки. Подколки Астера были лишены злобы. В них не было того отвращения или презрения, которых он так боялся. Это было скорее... братское издевательство. Признание того, что его чувства — это не что-то уродливое, а просто ещё одна часть его самого, над которой можно и посмеяться. — Я никому не собираюсь признаваться, — мрачно пробормотал он. — А зря, — Астер подмигнул. — Уверен, он оценит твою коллекцию стихов про его глаза, цвет которых ты, я уверен, уже описал в десяти разных метафорах. В этот момент прозвенел звонок. Эдди схватил рюкзак и пулей вылетел из класса, спасаясь от дальнейших расспросов. Астер, смеясь, поплевался ему вслед. Он не осуждал Эдди. Для него эта тихая, безнадёжная влюблённость была просто ещё одним доказательством того, что его друг — живой человек, со своими странностями и ранимостью. И он был готов поддерживать его в этом, как и во всём остальном — с помощью шуток, сарказма и своей нерушимой верности.