Мир, увиденный сквозь стекло.

Завтрак проходил в привычном, леденящем ритме. Тишина, нарушаемая лишь звоном серебра. Эдвард сидел, размышляя о сером конверте в своём рюкзаке, о том, как дрожала его рука, когда он выводил буквы. Мысль о предстоящем дне заставляла его сердце колотиться с странной смесью ужаса и предвкушения. Именно в этот момент отец отложил свою газету. Звук сложенной бумаги прозвучал, как удар хлыста. Артур Пейдж медленно снял очки для чтения и устремил на сына свой тяжелый, аналитический взгляд — тот самый, который мог разложить любую прибыль на молекулы и найти в ней изъян. — Эдвард, — его голос был ровным, бесстрастным, что всегда было хуже крика. — Я получил отчёт из школы. Внутри Эдди всё сжалось в ледяной ком. — Твои оценки, особенно по точным наукам, демонстрируют… тревожную тенденцию к снижению, — продолжал отец, произнося слова, будто читая неутешительный финансовый отчёт. — В прошлой четверти ты был в верхнем дециле. Сейчас балансируешь на грани среднего. Объясни. Горло Эдди пересохло. Он знал причины. Вечера в мастерской у Клауса, где вместо формул были мазки краски. Долгие разговоры с Астером под лестницей. Ночные мысли о Тони, которые вытесняли из головы теоремы. —Я… я стараюсь, — выдавил он, глядя на свою тарелку. — Материал стал сложнее. — «Стал сложнее», — Артур повторил с лёгкой, язвительной интонацией. — Интересно. Может быть, причина в том, что твоё внимание стало… рассеянным? Ты проводишь много времени вне дома. В «библиотеке». — Он сделал паузу, давая этим кавычкам повиснуть в воздухе угрозой. — Или, возможно, в сомнительной компании. Эдди похолодел. Он знает? Не может знать. — Я требую концентрации, Эдвард, — голос отца стал тише и оттого опаснее. — Ты — инвестиция. Моя ключевая инвестиция. И я не потерплю падения её стоимости. С сегодняшнего дня вводится двойной контроль. Эдди поднял глаза, полные немого ужаса. — Во-первых, все твои «внеклассные занятия» согласовываются со мной лично. Подробно. С указанием времени и контактов преподавателя. Во-вторых, горничная будет проверять твою комнату каждый вечер. На предмет… отвлекающих факторов. В-третьих, твой доступ в интернет будет ограничен и контролироваться. — Артур отпил кофе, его движения были точными и безжалостными. — И в-четвёртых, если эта тенденция не изменится к концу следующей четверти, мы обсудим твой немедленный перевод в закрытую школу-пансион в Швейцарии. Там тебе помогут сосредоточиться. Удар был рассчитанным и попал точно в цель. Закрытая школа. Швейцария. Это означало конец всему. Конец встречам с Клаусом. Конец дружбе с Астером. Навсегда. Это была не угроза. Это был план «Б» на случай, если актив выходил из-под контроля. Мать сидела неподвижно, её взгляд был прикован к вазе с цветами. Ни слова. Ни намёка на протест. — Я понял, — прошептал Эдди, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Отлично, — Артур снова развернул газету, сигнализируя об окончании разговора. — Убедись, что это так. Дорога в школу в тот день была похожа на путь на эшафот. Серый конверт в рюкзаке жёг ему спину, но теперь этот жгуч было смешным, детским на фоне новой, леденящей реальности. Он был на грани потери всего, что сделало его жизнь жизнью. И его отцу было плевать на его чувства, на его друзей, на его дядю. Он видел только падающий график успеваемости. И наводил свои порядки. Уже в школе, Астер слушал, и его лицо, обычно такое оживлённое, постепенно становилось каменным. Он сидел на своём сломанном стуле, но теперь не развалившись, а согнувшись, его пальцы судорожно сжимали гриф гитары, стоящей рядом. Эдди выпалил всё одним духом — и про письмо, спрятанное в дневнике, и про ледяной голос отца за завтраком, про «двойной контроль» и про Швейцарию, которая нависла над ним, как гильотина. Когда он закончил, его собственный голос дрожал от бессильной ярости и страха. Астер молчал ещё секунд десять. Потом он медленно поднял голову, и в его разноцветных глазах бушевала буря. Но это была не его обычная, шумная ярость. Это была тихая, смертельно опасная холодность. — Швейцария, — произнёс он наконец, растягивая слово. — Закрытый пансион. Креативно. Твой батя не просто мудак, он мудак с размахом. Он встал и сделал несколько резких шагов по тесному пространству их убежища. — Значит, так. Письмо — в топку. Не в прямом смысле, — он увидел, как Эдди инстинктивно прикрыл свой рюкзак. — Но отдать его сейчас — самоубийство. Если тебя и так будут проверять с пристрастием, любое отклонение от курса «идеальный сын» прикончит тебя. А признание в любви к парню — это не отклонение, это, в его глазах, ядерный гриб на репутации семьи. Эдди знал, что он прав. Эта мысль уже мучила его всю дорогу до школы. Его маленькая, хрупкая попытка быть честным разбивалась о жестокую реальность. — Но что мне делать? — голос Эдди прозвучал почти как стон. — Он всё контролирует. Мастерскую… тебя… Он всё отнимет. Астер резко обернулся, и в его взгляде снова вспыхнул тот самый огонь, что был в день драки с Майклом. —Ни-че-го он не отнимет, — проговорил он, отчеканивая каждое слово. — Потому что мы его опередим. Он присел на корточки перед Эдди, его глаза горели решимостью. —Слушай. Школу ты завалить не можешь. Ты должен вытянуть эти чёртовы оценки. Не для него. Для себя. Чтобы выиграть время. Эдди кивнул. Это было очевидно и невыносимо тяжело. — Второе. Мы временно сворачиваем все активности. Никаких вылазок к Клаусу. Никаких ночных посиделок. Ты — примерный сынок, который зубрит учебники. Горничная будет находить только их и идеальный порядок. — Но… — начал Эдди. — Я не договорил! — перебил его Астер. — Мы сворачиваем на виду. Потому что то, что нельзя сделать открыто, можно сделать тихо. У тебя теперь тотальный контроль? Отлично. Значит, мы играем по его правилам, чтобы их обойти. Он снова встал, и на его лице появилась та самая авантюрная ухмылка, но теперь в ней читался стальной расчет. —Твой отец думает, что загнал тебя в угол. Он не знает, что ты не один. У тебя есть я. И у меня есть мозги, чтобы организовать подпольное движение в твоей же крепости. Мы найдём способ. Через старые, проверенные каналы. Через школу. Через что угодно. Мы будем общаться. И мы придумаем, как вытащить тебя отсюда навсегда до того, как он успеет купить тебе билет в Альпы. Он посмотрел на Эдди, и его взгляд смягчился. —А письмо… — он вздохнул. — Сохрани его. Не как признание Тони. А как напоминание. Напоминание себе, ради чего ты всё это терпишь. Ради того, чтобы однажды иметь право написать такое и отдать его, не боясь. Понял? Эдди смотрел на своего друга. На этого безумного, громкого, невероятно верного человека, который уже строил план спасения, когда сам Эдди был готов сдаться. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то твёрдое. Опора. — Понял, — тихо сказал он, и в его голосе появилась слабая, но настоящая уверенность. — Хороший мальчик, — Астер хлопнул его по плечу. — А теперь иди и делай вид, что вся твоя жизнь — это дифференциальные уравнения. А я пойду и придумаю, как устроить революцию в отдельно взятой золотой клетке. Начинается операция «Перехитрить идиота». И глядя на горящие глаза Астера, Эдди впервые с того утра почувствовал, что, возможно, не всё потеряно. Домик на дереве. Астер сидел один в своём убежище. Обычно это место давало ему покой, наполняло силой. Сейчас же стены, сколоченные им с отцом, казались тесными, давящими. План, который он так бодро набросал перед Эдди, рассыпался в прах при первой же серьёзной попытке его продумать. Он разложил перед собой на корявом полу листок бумаги, на котором нацарапал: «Операция: Спасение Облепихового». Ниже — три колонки: ПРОБЛЕМЫ, РЕСУРСЫ, ИДЕИ. Проблемы множились, как грибы после дождя: · Контроль передвижений. · Контроль интернета и связи. · Проверки комнаты. · Угроза Швейцарии (ядерный вариант). · Ограниченное время (до конца четверти). Ресурсы выглядели жалко: · Сам Астер (доступ в школу, хаос как навык). · Дядя Клаус (не может вмешиваться открыто, иначе Артур уничтожит). · Школа (ненадёжное место, полное глаз и ушей). · ...и всё. Идеи оставались пустыми. Он пытался придумать что-то сложное, хитроумное. Взломать систему отца? Смешно. Артур Пейдж охранял свою крепость лучше Форт-Нокса. Подкупить горничную? На что? На карманные деньги Астера? Она, скорее всего, доложит хозяину. Устроить такой скандал, чтобы на Артура обратила внимание полиция или соцслужбы? Без доказательств реального насилия — фантастика, а Эдди не позволит огласки, которая ударит по репутации матери и, возможно, по Клаусу. «Через старые, проверенные каналы», — хвастался он Эдди. Какие каналы? Записки в раздевалке? Горничная найдёт. Общение через школьный сервер? Контролируется. Свидания у Клауса под видом учёбы? Артур наверняка уже проверил того «репетитора литературы». Теперь потребует реальных контактов, отчётов. Астер схватился за голову. Он всегда был генератором идей, мастером по созданию хаоса и выходу из него. Но этот хаос был другим. Он был системным, бюрократическим, финансовым. Его нельзя было разбить кулаком или осмеять. Его нельзя было обмануть детской уловкой. Это была машина, и Эдди попал в её шестерни. Чувство бессилия душило его. Он обещал. Он дал надежду. А сейчас сидел в потрёпанном домике, и самый гениальный план, который приходил ему в голову, звучал как «учись хорошо и молись». Он пнул гитару, прислонённую к стене. Та издала жалобный дребезжащий звук. Звук его собственной беспомощности. Он посмотрел на старый комикс, валявшийся в углу — про супергероя, который всегда находил выход. «Враньё», — зло подумал Астер. Настоящие монстры — не в комиксах. Они в дорогих костюмах, и их оружие — не молнии, а тихие приказы и угрозы отправить тебя за тридевять земель. Он опустил голову на колени. Может, он не тот герой, который нужен Эдди? Может, его хаос и бравада бесполезны против ледяного расчёта Артура Пейджа? Но тогда он вспомнил глаза Эдди. Не сегодняшние, полные страха, а те — в день, когда они нашли Клауса. Полные благодарности и абсолютного доверия. «Ты вытащил», — сказал тогда Эдди. Астер сжал кулаки. Нет. Он не сдастся. Не может сдаться. Если нельзя придумать один гениальный план, значит, надо придумать сотню маленьких, рискованных, отчаянных шажков. Если нельзя ударить в лоб — надо копать подкоп. День за днём. Пока не найдётся слабое место в этой идеальной системе. Он не знал как. Но он знал, что будет пытаться. До самого конца. Потому что Эдди был его лучшим другом. Его братом. И он уже раз спас его от одиночества. Теперь предстояло спасти от чего-то пострашнее. Следующий день. Под лестницей. Воздух в их убежище был густым не от пыли, а от тяжёлого, гнетущего молчания. Астер сидел, уставившись в одну точку на стене, его пальцы бесцельно барабанили по колену. Весь его обычный, электризующий пространство заряд ушёл, оставив после себя лишь усталую опустошённость. Листок с заголовком «Операция: Спасение Облепихового» лежал между ними смятый, с единственной строчкой в графе «ИДЕИ»: «????». Эдди сгорбился на своём ящике, обхватив голову руками. Он выглядел не просто испуганным — он выглядел раздавленным. Потерявшим всякую надежду. — Астер, — его голос прозвучал приглушённо, будто из-под толщи воды. — Стой. Просто... остановись. Астер медленно перевёл на него взгляд. — Мы ничего не придумаем, — продолжал Эдди, не поднимая головы. — Ты целый день ломал голову. Я всю ночь думал. Он всё предусмотрел. Он богаче, умнее и безжалостнее нас. Мы всего лишь дети. У него все рычаги. — Значит, надо найти те, до которых он не дотянулся! — вырвалось у Астера, но в его голосе не было прежней огненной уверенности, лишь отчаяние. — Их нет! — Эдди наконец поднял лицо. Его глаза были красными, но сухими. Слёзы, казалось, уже высохли, выжженные холодным осознанием. — Их просто нет. Горничная боится его больше, чем кого бы то ни было. Водитель — просто функция. Школа для отца — отчётная ведомость. Даже... даже дядя Клаус. Если отец узнает, что мы с ним видимся, он уничтожит его. Юридически, финансово... Он сможет. Ты же понимаешь? Астер молчал. Он понимал. Он всё продумал по тем же самым кругам ада и пришёл к тем же тупикам. — Остаётся только одно, — Эдди выдохнул, и его плечи обвисли, будто с них сняли невидимый, но невероятно тяжёлый груз. Не груз борьбы, а груз иллюзий. — Подтянуть оценки. До блеска. Вылизать их так, чтобы не к чему было придраться. — И что? — с горечью спросил Астер. — Стать идеальным сынком? А потом? Он найдёт новую причину. Новый предлог для контроля. Ты навсегда останешься в этой клетке, просто будешь сидеть в ней тише. — Я ЗНАЮ! — голос Эдди впервые за долгое время сорвался на крик, но это был крик не ярости, а полной беспомощности. — Я знаю, Астер! Но это отсрочка! Швейцария — это конец. Сразу. А это... это ещё несколько месяцев. Год, может быть. Пока я не закончу школу. Пока не получу диплом и... не смогу сбежать сам. Он говорил это, но сам в это не верил. Знал ли Артур о его планах на переводческий? Наверняка. И наверняка уже строил планы, как вписать это в свою империю или, наоборот, похоронить. — Я не могу рисковать тобой, — тише добавил Эдди, глядя прямо на друга. — Или дядей. Если я начну бунтовать, он начнёт копать. И найдёт. И уничтожит всё, что мне дорого. А тебя... он не ударит. Он сделает что-то похуже. Через школу, через полицию... я не знаю. Но сделает. Это была худшая правда. Артур не дрался кулаками. Он воевал деньгами, связями и холодным расчётом. И против этого оружия они с Астером были беззащитны. Астер смотрел на Эдди, на его осунувшееся за сутки лицо, и чувствовал, как внутри него что-то рвётся. Не гнев. Горе. Горькое, беспомощное горе. Он всегда был щитом. А сейчас этот щит оказался картонным против пушек их реальности. — Значит... капитуляция? — спросил он, и его голос был чужим. — Перегруппировка, — поправил Эдди, и в его словах прозвучала та же самая, заимствованная у отца, ледяная решимость, но направленная вовнутрь, на саморазрушение. — Я зароюсь в учёбу. Стану самым скучным, предсказуемым человеком на свете. А ты... — он замолчал. — А я что? — прошептал Астер. — Жди. — Эдди закрыл глаза. — И живи. Играй со своей группой. Дыши свободно. За меня. Это было похоже на прощание. Не сейчас, не в эту секунду, но на долгое, неопределённое время. На время, пока Эдди будет добровольно замуровывать себя в стенах, которые построил для него отец. Астер ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел, как его лучший друг, самый храбрый человек, которого он знал (потому что быть таким уязвимым и всё ещё стоять — это и есть храбрость), сдаётся. Не потому что хочет. А потому что другого выхода они не видят. Они сидели так, пока не прозвенел звонок с урока. Два мальчика, победившие школьных хулиганов и нашедшие потерянную семью, оказались бессильны перед системой. Мсяц стал для Эдди не временем, а состоянием. Состоянием перманентной, выматывающей тишины, нарушаемой лишь шелестом страниц, скрипом пера и тиканьем часов. Он превратил свою комнату в герметичную камеру для умственных усилий. Его жизнь свелась к циклу. Подъём. Завтрак под ледяным взглядом отца, который теперь получал еженедельные отчёты из школы. Школа, где он не шёл к Астеру под лестницу, а сидел в библиотеке, делая вид, что готовится к занятиям. Возвращение домой. Ужин в молчании. И затем — долгие часы за учебниками. Он выбросил из комнаты всё, что могло «отвлекать». Даже старый глобус дяди Клауса был убран в шкаф. На столе лежали только стопки конспектов, отточенные карандаши и жёсткий график: 50 минут учёбы, 10 минут перерыва на то, чтобы просто постоять у окна и посмотреть на угасающий свет. Выгорание. Он учился не чтобы понять,а чтобы запомнить. Цифры, формулы, даты, правила — всё это вбивалось в память механически, как гвозди. Он чувствовал, как его мозг, обычно живой и любопытный, покрывается коркой усталости. Глаза болели от напряжения, под ними залегли тёмные, фиолетовые тени, которые не скрывал даже искусственный свет лампы. Иногда, глубокой ночью, когда дом погружался в сон, его охватывала паническая дрожь. Он смотрел на свои руки, державшие учебник, и не узнавал их. Он становился призраком в собственном теле, функцией, единственной целью которой было производить идеальные оценки. Астер и Эдди почти не общались.Не могли. Любой лишний контакт был риском. Изредка их взгляды пересекались в школьном коридоре и классе. Астер пытался передать что-то глазами — поддержку, вопрос, ярость. Но Эдди быстро отводил взгляд, боясь, что даже этот немой диалог кто-то заметит и доложит. Он видел, как Астер сжимал кулаки и уходил, его плечи были напряжены от бессилия. Единственной ниточкой были редкие, безликие смс: «Жив». «Норм». «Сплю». Этого было недостаточно. Это было ничто. О звонках или визитах к Клаусу не могло быть и речи.Эдди представлял, как дядя волнуется, и эта мысль причиняла физическую боль. Он был отрезан от единственного взрослого, который видел в нём человека, а не проект. Результат. И вот пришёл день итоговых оценок за четверть.Артур Пейдж получил отчёт одним из первых. Он изучал его за ужином, его лицо было бесстрастным экраном. Потом он кивнул, единожды, и отложил бумагу. — Приемлемо, — произнёс он. Это был не комплимент. Это был вердикт: «Актив снова показывает рост. Инвестиция не требует немедленной реструктуризации». Для Эдди это должно было быть победой. Он добился своего. Он вырвал отсрочку. Он спас себя от Швейцарии. Но когда он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать, он почувствовал не облегчение, а полную, оглушающую пустоту. Он выжал из себя всё, чтобы сохранить статус-кво. Чтобы остаться в тюрьме, условия в которой были чуть менее суровы. Он выглянул в окно. На улице шёл холодный осенний дождь. Где-то там был Астер, шумный и живой. Где-то там была мастерская, пахнущая краской и свободой. А он сидел здесь, в своей идеальной, вылизанной до стерильности клетке, с идеальными оценками и опустошённой душой. Он выиграл битву, но проиграл войну. И самое страшное было в том, что война, по сути, даже не начиналась. Он просто сдался на милость победителя.