Мир, увиденный сквозь стекло.

Завтрак начался с того же леденящего ритуала. Эдди механически ел, чувствуя лишь вкус пепла на языке. Он думал, что худшее позади. Что он купил себе время. Он ошибался. Артур Пейдж отложил газету, но не для того, чтобы сделать замечание. Его лицо было задумчивым, оценивающим, как у шахматиста, обдумывающего неожиданно удачный, но рискованный ход. — Я ознакомился с итогами четверти, Эдвард, — начал он своим ровным, режущим голосом. — Рост есть. Но он достигнут ценой экстренных мер, внешнего давления. Это нестабильно. Эдди похолодел, чувствуя, как под стулом уходит земля. — Я пришёл к выводу, — продолжил отец, — что текущая обстановка, даже с ужесточённым контролем, создаёт слишком много... фонового шума. Возможностей для отвлечения. Для расслабления. — Я не расслабляюсь, — тихо, но чётко сказал Эдвард, и его собственный голос удивил его. В нём не было страха. Был холод. Тот же холод, что он впитал за этот месяц. — Твоё субъективное мнение меня не интересует, — отрезал Артур. — Объективные данные и мой опыт управления говорят об обратном. Для закрепления результата и выхода на новый уровень дисциплины необходима среда, исключающая любые внешние факторы. Поэтому с января ты начинаешь учёбу в академии Швейцарии. Документы уже готовятся. Удар был настолько неожиданным, настолько циничным и бесповоротным, что на секунду в голове Эдди воцарилась полная, белая тишина. А потом она взорвалась. Он встал. Стул с грохотом отъехал назад. —Нет. Это было не слово. Это был рык. Низкий, хриплый, полный накопившейся за годы ярости, боли и предательства. Артур поднял на него брови, скорее с интересом, чем со злостью. Как учёный, наблюдающий за неожиданной реакцией подопытного. —Что ты сказал? — Я сказал НЕТ! — голос Эдди сорвался, но не от страха, а от нахлынувшей лавины чувств. — Ты... ты дал слово! Ты сказал, если я исправлю оценки! Я их исправил! До идеального состояния, блять! Он никогда не ругался при отце. Никогда. Слово повисло в воздухе, грязное и живое, как плевок на безупречную скатерть. Лицо Артура потемнело. —Ты забываешься, Эдвард. Сядь. — Я НЕ СЯДУ! — Эд ударил кулаком по столу. Тарелки звякнули. — Ты всё врёшь! Всю жизнь! Ты не хотел сына, ты хотел марионетку! И когда она начала шевелиться сама, ты решил просто сменить кукловода в другой стране! Ты — трус! Ты боишься, что я стану человеком, а не твоим клоном! Артур медленно поднялся. Он был выше, массивнее, но в этот момент Эдвард его не боялся. —Твоя истерика лишь подтверждает мою правоту. Тебе нужна жёсткая рука. Там тебя приведут в порядок. — Приведут в порядок? — Эдди захохотал, и этот звук был ужасен. — Меня? А кто ТЕБЯ приведёт в порядок, а? Кто вылечит ТЕБЯ от этой... этой холодной, ебанной, потребительской пустоты? Ты ненавидишь дядю Клауса не потому что он неудачник! Ты ненавидишь его, потому что он может ЧУВСТВОВАТЬ! А ты — нет! Ты просто... ходячий, дорогой костюм с чековой книжкой! — Молчать! — рявкнул наконец Артур, и в его голосе впервые зазвучали живые, неподдельные эмоции — ярость и унижение. — Ты ничего не понимаешь! Я строю для тебя будущее! — МНЕ НЕ НУЖНО ТВОЁ БУДУЩЕЕ! — закричал Эдди в ответ, и слёзы, наконец, хлынули из его глаз, смешиваясь с яростью. — Мне нужна была семья! А ты продал её, как и всё на свете! Мать — за связи! Меня — за наследника! Дядю — выкинул, как мусор! Ты не отец! Ты — сделка! Проклятая, мёртвая сделка! И я НЕ ПОЕДУ! Ты можешь пытаться тащить меня силком, но я сбегу! С первой же возможности! И ты больше никогда меня не увидишь! Понял, блять? НИКОГДА! Он стоял, тяжело дыша, весь дрожа от выплеска многолетней боли. Комната гудела от эха его крика. Артур стоял напротив. Его лицо было бледным, а в глазах бушевала буря. Но не ярости. А чего-то другого. Шока? От того, что его идеальный, тихий актив вдруг оказался живым, дышащим, ненавидящим человеком. Он смотрел на Эдварда, как на незнакомца. На врага. Артур шагнул к сыну и с размаху ударил Эдди по лицу открытой ладонью. Удар был оглушающим. Не столько физически, сколько символически. Последняя граница была нарушена. Лёд окончательно растаял, обнажив грубое, примитивное насилие, которое всегда было основой их «воспитания». И тогда в Эдварде что-то щёлкнуло. Всё. Страх испарился, сгорел в адреналиновом пожаре ярости. С криком, больше похожим на рык загнанного зверя, он рванулся вперёд и толкнул отца в грудь изо всех сил. Артур, не ожидавший такого, отшатнулся и врезался в буфет, с грохотом опрокинув хрустальную вазу. На секунду в его глазах мелькнул шок, а затем — чистейшая, животная ярость. — Тварь.. — проревел он, пытаясь схватить Эдди. Но Эдди был быстрее. Мгновениями ранее он был сломленным мальчиком. Теперь им двигал инстинкт выживания. Он отскочил, схватил со стола первую попавшуюся под руку вещь — тяжелую серебряную подставку для яиц — и швырнул её в отца, не целясь. Та пролетела мимо, врезавшись в зеркало, которое разлетелось вдребезги с оглушительным треском. — ВАЛЯЙ! КОЛИ УБИВАТЬ СОБРАЛСЯ! — орал Эдди, отступая к лестнице, его лицо было искажено гримасой боли и ненависти. В этот момент в дверях появилась Клара, бледная как смерть, её руки прижаты ко рту. Но её присутствие уже ничего не значило. Артур, тяжело дыша, выпрямился, собираясь с силами для новой атаки. Но Эдди уже не было перед ним. Он развернулся и побежал наверх, по две ступеньки за раз. — ВЕРНИСЬ, ПОДОНОК! Я ТЕБЕ УСТРОЮ! — рёв отца преследовал его. Эдди влетел в свою комнату, захлопнул дверь и повернул ключ как раз в тот момент, когда Артур с разбегу навалился на неё снаружи. Держась за ручку, он огляделся. Его взгляд упал на рюкзак. Действовать. Сейчас. Он высыпал из него учебники. Схватил старый потрёпанный рюкзак, который носил в первые дни школы. Туда полетело самое важное: телефон, зарядки, паспорт, сберегательная книжка (небольшая сумма, скопленная с подарков дяди Клауса и «сэкономленная» за годы). Из ящика стола он выхватил серый конверт с письмом Тони и спрятанную фотографию с дядей Клаусом. Старый фантик от конфеты Астера. Снаружи отец яростно ломился в дверь, сотрясая всю конструкцию. —ОТКРОЙ, ПАДЛА! ЯСНО?! СЕЙЧАС ЖЕ! Эдди подбежал к окну. Холодный осенний воздух ворвался в комнату. Дерево. Вниз. Без раздумий. Он перекинул рюкзак через плечо, взобрался на подоконник. Последний раз оглянулся на свою стерильную, безупречную, ненавистную комнату. И спрыгнул. Ветки клёна хлестнули его по лицу и рукам, он больно приземлился на сырую землю, но тут же вскочил на ноги. Сверху, из разбитого окна, доносился нечленораздельный рёв. Эдди не оглядывался. Он бежал. Бежал через сад, к задней калитке, ведущей в переулок. Бежал так, как никогда в жизни не бегал на физкультуре. Бежал прочь от дома, от отца, от всей этой кошмарной жизни. У него не было плана. Было только одно — бежать. А дальше... дальше он разберётся. Но обратной дороги не было. Эдвард нëсся так, что не чувствовал под собой ног. В ушах звенело, а в висках отдавалось бешеным пульсом. Он уже почти достиг конца переулка, когда сзади, сквозь гул в ушах и собственное прерывистое дыхание, донесся оглушительный, дребезжащий треск — звук ломающегося дерева и металла. Отец выбил дверь. И сразу за ним — голос, искажённый такой чистой, нечеловеческой яростью, что даже воздух, казалось, застыл: — ВАЛИ! ВАЛИ НАХРЕН! ТЫ МНЕ БОЛЬШЕ НЕ СЫН! СЛЫШИШЬ?! Я ТЕБЯ НЕ ЗНАЮ! НЕ ХОЧУ ЗНАТЬ! ИДИ К ЧЁРТУ! Слова, как пули, настигли его в спину. Они не причиняли физической боли, но выжгли что-то внутри дотла. Последнюю, тоненькую ниточку, которая, несмотря ни на что, где-то в самом тёмном углу души ещё связывала его с этим местом, с этой фамилией, с этим человеком. Эдди споткнулся, едва не упал, оперся о мокрый кирпич забора. Он обернулся. Вдалеке, в свете утреннего солнца, виднелся силуэт в разбитом окне на втором этаже. Маленький, незнакомый, чужой. Больше не отец. Просто человек, кричащий в пустоту. И в этот момент с него спала последняя маска. Последний тяжёлый занавес. Эдвард Пейдж, наследник, актив, неудавшийся проект — умер. Он просто сгорел в пламени той ярости и этого проклятия. На его месте остался только Эдди. Просто Эдди. Испуганный, дрожащий, с разбитой щекой и рваным рюкзаком за плечом, но — свободный. Он больше не был привязан к этому дому, к этим правилам, к этому имени. Теперь он мог быть кем угодно. Он развернулся и снова побежал, но теперь его шаги были чуть твёрже. Он знал, куда идти. Домик на дереве. Забравшись внутрь, он завалился на старый матрац и долго просто лежал, глядя в потолок, слушая, как бьётся его сердце — уже не в панической аритмии, а тяжёло, натужно, но ровно. Здесь пахло старым деревом, пылью и спокойствием. Здесь не было криков, разбитого стекла и ледяных взглядов. Он достал из рюкзака фантик от конфеты Астера, разгладил его пальцами. Потом фотографию с дядей Клаусом. Они были его семьёй. Не та, что осталась там, в особняке с разбитым окном. Усталость, отложенная адреналином, накатила на него огромной, тёплой, тяжёлой волной. Весь месяц бессонных ночей, весь ужас утра, вся ярость и боль — всё это слилось в одно неподъёмное бремя, и его тело, наконец, сдалось. Он не планировал засыпать. Он просто закрыл глаза, чтобы на секунду уйти от реальности. А когда открыл — сквозь щели в стенах домика пробивались уже вечерние, косые лучи солнца. Он проспал несколько часов. Глубоким, без сновидений, мёртвым сном — сном человека, который прошёл через войну и, наконец, сложил оружие, потому что воевать больше было не с кем и не за что. Проснувшись, он почувствовал не облегчение, а пустоту. Но это была хорошая пустота. Как чистая страница. На ней больше не было надписи «Эдвард Пейдж». Теперь он мог написать туда что угодно. И первым словом будет — Эдди. Он сел, достал паспорт. Глядя на строгое лицо и полное имя внутри, он впервые подумал не со страхом, а с решимостью: «Это нужно будет поменять». Не сразу. Но он это сделает. Отныне и навсегда, во всех документах, для всех людей, он будет просто Эдди.