Мир, увиденный сквозь стекло.

Дорога через город казалась Эдди сюрреалистичной. Он шёл по тем же тротуарам, мимо тех же витрин, но мир вокруг изменил краски. Он был не просто частью пейзажа — он был наблюдателем, пришельцем, внезапно вырвавшимся из-за стекла. Звуки машин, разговоры прохожих — всё казалось приглушённым, доносящимся издалека. Его собственные шаги отдавались в ушах глухим, тяжёлым стуком. Он думал о многом и ни о чём одновременно. Мысли путались, наскакивали друг на друга: Щека всё ещё горела от пощёчины. Не физически — след уже прошёл, но память кожи помнила каждый миллисекундный контакт. Крик отца: «Я тебя не знаю!». Эти слова больше не ранили. Они были фактом. Констатацией. Разрывом договора, которого никогда не было. В рюкзаке за спиной лежало всё его имущество. Оно умещалось в одном рюкзаке. Это было одновременно унизительно и невероятно освобождающе. Но больше всего его мысли крутились вокруг одного слова: Эдди. Он ловил себя на том, что повторяет его про себя, как мантру. Я — Эдди. Просто Эдди. Это было его новое, единственное имя. Оно не принадлежало ни отцу, ни фамилии, ни прошлому. Оно принадлежало только ему. И тому, кто ждал его впереди. Он свернул в знакомый район, и его шаги сами привели его к неприметному дому семьи Астера. Не к окну, как раньше, а к парадной двери. Это был новый жест. Он больше не вор, пробирающийся тайком. Он — друг, пришедший с бедой. Или с новостью. Сам ещё не знал, с чем именно. Дверь открыл сам Астер. Увидев Эдди на пороге — бледного, с тёмными кругами под глазами, с тем самым старым рюкзаком, который он не носил со времён первого класса, — его лицо мгновенно стало маской ужаса. — Чёрт возьми, что случилось? Ты как... — он потянулся, чтобы схватить его за плечо, но замер, увидев что-то в глазах Эдди. — Что-то сломанное и в то же время... новое. Они поднялись в комнату, полную гитар, плакатов и творческого хаоса. Контраст с его собственной стерильной бывшей комнатой был таким разительным, что у Эдди на секунду перехватило дыхание. Он сел на край кровати, скинул рюкзак на пол и выдохнул всё, что случилось, одним долгим, сбивчивым потоком. Он рассказал про угрозу Швейцарии, про свой крик, про пощёчину, про драку, про сломанную дверь и проклятия, летевшие ему вслед из окна. Голос его, то срывался, то становился монотонным, как будто он рассказывал не о себе, а о ком-то другом. Астер слушал, не перебивая. Его лицо отражало всю гамму эмоций: шок, ярость, отчаяние. Когда Эдди закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина. — Ты... ты теперь... — Астер не знал, как сформулировать. — Я теперь Эдди, — просто сказал он. — Просто Эдди. Он отрёкся. И я... я тоже. Я больше.. Не хочу быть Эдвардом, находящимся в руках у кукловода. Астер кивнул, в его разноцветных глазах читалось понимание и какая-то дикая, первобытная гордость. —И где ты... то есть... что теперь? Эдди вздохнул, обретая почву под ногами. Этот вопрос он обдумывал по дороге. —Пойду к Клаусу. — Он увидел, как Астер нахмурился, и поспешил добавить: — Он не бедный, Астер. Он... он всегда был скромным. Не любил выставлять нажитое напоказ, в отличие от отца. У него есть деньги. Он много лет успешно продавал картины за границу, у него накопилось. Он предлагал помочь... раньше. Но я не мог. А теперь... теперь могу. Он сказал это с лёгким удивлением, как будто только сейчас осознал этот факт. Дядя Клаус был не просто богемным художником в подвале. Он был состоявшимся мастером, просто его богатство было тихим, не кричащим с билбордов. И оно теперь было его спасательным кругом. — Он даст мне крышу над головой, — продолжил Эдди, уже увереннее. — Поможет устроить документы... сменить имя, наверное. Я доучусь в школе. А потом... увижу. Астер смотрел на него, и на его губах медленно, как восход солнца, появилась улыбка. Не весёлая. А та самая, редкая, гордая ухмылка. —Ничего себе, «Облепиховый»... Ты... ты настоящий грёбаный герой, знаешь ли? Эдди покраснел и пожал плечами. —Я просто сбежал. — Не «просто», — твёрдо сказал Астер. — Ты выбрал себя. Впервые. И это круче любой нашей прошлой авантюры. — Он встал и хлопнул Эдди по плечу. — Ладно. Значит, план такой: сегодня ночуешь здесь. Завтра — к Клаусу. А я... я буду твоим тылом. На случай, если твой бывший батя вздумает искать. Впервые за этот бесконечный день Эдди почувствовал, как что-то тёплое и живое разливается у него внутри. Скоро у него будет дом. Настоящий дом. И он будет жить в нём под именем, которое выбрал сам. После того, как планы были обговорены и самое страшное осталось позади, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была не тяжёлой, а усталой и мирной. Эдди сидел на краю кровати, чувствуя, как адреналин окончательно отступает, оставляя после себя приятную, ватную слабость. Астер стоял у окна, глядя на темнеющие улицы, его профиль был необычно серьёзным. — Знаешь, Эдди, — начал он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, без обычной иронии или бравады. — Я тут подумал, пока ты дорогу вспоминал. Эдди посмотрел на него, насторожившись. — Все эти годы... — Астер обернулся, и его разноцветные глаза в полумраке комнаты казались просто тёмными и очень тёплыми. — Мне было плевать на всех. Искренне. Школа, соседи, даже мать с её вечными истериками... Всё было просто фоном. Шумом. Он сделал паузу, подбирая слова, что для него было редкостью. — А ты... ты был как тихое место в этом аду. Нет, не так. — Он покачал головой. — Ты стал... центром. Ну, типа... точкой отсчёта. Всё, что я делал — дразнил Майкла, устраивал дурацкие концерты, лез в окна — всё это было... чтобы тебе показать. Чтобы ты увидел, что мир не такой хреновый. И чтобы самому в это поверить. Он подошёл и сел рядом, не глядя на Эдди, уставившись в свои потрёпанные кеды. — Ты для меня... ну, блин... — он с силой выдохнул, словно выталкивая из себя что-то очень тяжёлое и важное. — Ты для меня — типа, центр всей этой тупой вселенной, понимаешь? Не в гейском смысле, успокойся, — он тут же отмахнулся, предвосхищая возможное недопонимание. — А в смысле... главная причина, почему всё это вообще имеет смысл. Чтобы ты улыбался этой своей дурацкой, стеснительной улыбкой. Чтобы ты не сдавался. Ты... мой лучший друг. Брат, чёрт возьми. И я... я тебя люблю за это. Вот так. Он закончил и замолчал, уставившись в пол, его уши горели ярким румянцем. Для Астера, чьим языком были шутки, сарказм и громкие заявления, такая простая, обнажённая искренность была самым трудным признанием в жизни. Эдди сидел, не двигаясь. Слова Астера обрушились на него не громом, а тихим, тёплым ливнем, смывая остатки страха и одиночества. Они были настолько чистыми и огромными, что в них не оставалось места для сомнений или неловкости. Это была не романтическая любовь, а что-то большее. Что-то первобытное и нерушимое. Братская любовь. Любовь воина к своему щитоносцу, скитальца — к своему дому. Он почувствовал, как по щекам у него покатились тихие, горячие слёзы. Но на этот раз это были слёзы не боли или унижения. Это были слёзы благодарности. Такая глубокая и всепоглощающая, что слова застряли у него в горле. Он не стал ничего говорить. Он просто медленно, осторожно, как бы боясь спугнуть этот хрупкий момент, обхватил Астера за плечи и притянул к себе в объятия. Жёсткое, неловкое, мальчишеское объятие, в котором было больше силы и преданности, чем в тысячах красивых слов. Астер сначала застыл, потом расслабился и похлопал его по спине, смущённо фыркнув. — Ладно, ладно, не разводи сопли. Просто запомни: теперь ты официально моя проблема. И никуда от этого не денешься. Эдди отстранился, вытер лицо рукавом и, сквозь слёзы, улыбнулся той самой своей «дурацкой, стеснительной улыбкой». — Я запомнил, — прошептал он. И эти два слова значили всё. Я запомнил, что я не один. Я запомнил, что я любим. Я запомнил, что у меня есть брат. В эту ночь, на полу в комнате Астера, засыпая под его бормотание о новых планах для группы, Эдди впервые за долгие-долгие годы чувствовал себя не просто принятым, а безусловно, навсегда своим. И это чувство было теплее любой крыши над головой.