Мир, увиденный сквозь стекло.

Старый дуб стоял, как немой страж на краю запущенного сада. Его ветви, голые и скрюченные от ноября, скрипели на холодном ветру. Домик на дереве, когда-то их с Астером крепость, тайная база, убежище от всего мира, теперь походил на покинутый корабль. Доски скрипели под ногами, через щели в крыше сочился тусклый серый свет, а стены были исписаны их же старыми, полустёртыми граффити — космическими кораблями, символами из выдуманных игр. Эдди забрался сюда автоматически. Ноги сами принесли его сюда, после долгой, бесцельной блуждания по улицам. Здесь пахло старой древесиной, пылью и детством. Тем самым детством, где отец был просто суровым, а не чудовищем, где Астер был братом, а не предателем, а Тони... Тони был просто красивым мальчиком из класса, о котором можно было тихо мечтать, не рискуя всем. Он сидел, прижавшись спиной к холодной стенке, и смотрел на свои руки. Они лежали на коленях ладонями вверх, будто в немой мольбе или в ожидании причастия. На внутренней стороне запястий, выше вен, там, где можно прикрыть часами или браслетом, тянулись несколько параллельных линий. Не все были свежими. Самые старые, от прошлой недели, уже затянулись тонкими розовыми шрамиками. Сегодняшние — ярко-красные, чёткие, будто нарисованные тонким лезвием. Он не помнил, когда именно сделал их. То ли когда сидел на лестнице, то ли когда брел сюда по промозглым улицам. Боль... Боль была ясной. Конкретной. Она выжигала хаос в голове, оставляя после себя пустую, звенящую тишину. Это была единственная боль, над которой он имел полный контроль. В отличие от боли от слов отца, от удара по лицу Астера. Нет, конечно же это он ударил Астера, но это было одно и то же. От ледяного приговора Тони.. Он провёл подушечкой пальца по самой свежей царапине. Кожа вокруг воспалилась, было горячо. «Хрупкий. Нуждающийся в защите», — эхом отозвались слова Тони. Он посмотрел на порезы. Да, вот оно — самое наглядное подтверждение. Хрупкий. Сломанный. Его внутреннее состояние, выведенное наружу, на кожу, где его мог бы увидеть кто-то другой. Но никто не видел. Клаус был слишком тактичен, чтобы лезть. Астер... Астер отвернулся. Мысли вертелись по одному и тому же замкнутому кругу. Тони никогда не любил его и не полюбит. Его чувства были ошибкой, нелепой, жалкой. Отец отрёкся. Навсегда. Астер... Астер предал. Или это он предал Астера? Чёрт, уже не разобрать. Но он не пришёл. Он получил сообщение от Тони (Эдди был в этом почти уверен) и не пришёл. Значит, для Астера всё кончено. Дружба, которая пережила детство, разбилась о его, Эдди, тупую, слепую влюблённость. Он ждал. Первый час он сидел у маленького заледеневшего окошка, вглядываясь в конец улицы, ожидая увидеть знакомую фигуру в тёмно-синей куртке, с серой шапкой-ушанкой. Астер всегда ненавидел эту шапку, но его мать настаивала. Эдди почти улыбнулся при этом воспоминании, но улыбка застряла где-то в горле. Второй час он уже не смотрел на улицу. Он смотрел на старые рисунки. Вот их общий проект — карта выдуманной вселенной «Зеро». Астер отвечал за звёздные системы, Эдди — за расы и историю. Они могли часами сидеть здесь, споря и фантазируя. Теперь эта вселенная была мертва. Как и их дружба. Третий час начался с того, что пошёл мелкий, колючий снег. Он зашуршал по старой крыше. Стало ещё холоднее. Эдди уже не ждал. Он просто сидел, наблюдая, как снежинки тают на грязном стекле, и разглядывал свои руки. Каждая царапина была воспоминанием. Вот эта — после разговора с отцом. Вот эта — когда Хантер впервые громко прочёл отрывок из письма в столовой. А эта, самая глубокая, самая аккуратная — сегодняшняя. После разговора с Тони. После «ты мне дорог как друг». Он достал из кармана телефон. Включил. Он рванул вибрациями: три пропущенных от Клауса, один от Тони и... ничего от Астера. Тишина. Он не стал никому отвечать. Вместо этого он открыл галерею. Старые фото. Вот они с Астером летом, с удочками. Вот Бублик. Вот они вдвоем с Астером — на школьном пикнике в прошлом году. Он и Астер корчат рожи в камеру. Больше таких фото не будет. Эдди вернулся домой. Дверь в его комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Эдди не хлопнул ею, не бросил рюкзак. Он вошел, поставил сумку у ног, повернул ключ в замке изнутри. Механизм щёлкнул, изолируя его от остального мира. Комната, которую он с Клаусом обустраивал — светлая, с большим столом у окна, книжными полками, ещё полупустыми, с новой, хорошего качества постелью — казалась теперь чужим номером в отеле. Безликим временным пристанищем. Эдди снял куртку, аккуратно повесил на спинку стула. Развязал шнурки на ботинках, поставил их ровно у двери. Все движения были медленными, механическими, лишенными энергии. Казалось, он двигался сквозь густой, невидимый сироп. Он подошёл к окну. На улице уже смеркалось. Фонари зажглись, отбрасывая жёлтые круги на тротуар, по которому он только что брел. Он не видел ни домика на дереве, ни школы отсюда. Только обычный спальный район, чужие окна, в которых зажигался чужой свет. Он не плакал. Слез не было. Не было и той острой, режущей боли, что была утром. Была пустота. Глубокая, всепоглощающая, как чёрная вода в заброшенном колодце. Все чувства — боль от слов Тони, ярость на Астера, стыд перед школой, страх перед отцом — утонули в этой пустоте. Осталось только тяжёлое, давящее на виски и плечи безразличие. Он лёг на кровать. Уставился в потолок. Мысли не бежали по кругу, они просто тихо тонули, не долетая до поверхности. Тони не любит. Астер не пришёл. Отец отрёкся. Я один. Это были не драматические умозаключения, а констатация фактов. Сухие, безоценочные, как данные в учебнике. Из-за двери донёсся осторожный стук. —Эдди? — голос Клауса был мягким, полным беспокойства. — Ты дома? Школа звонила... Тони звонил. Всё в порядке? Эдди не ответил. Он просто продолжал смотреть в потолок. Через мгновение стук повторился, тише. —Эдди... Открой, пожалуйста. Давай просто поговорим. Ничего страшного. Молчание. За дверью вздохнули. Послышались отступающие шаги. Клаус не стал ломиться, не стал требовать. Он уважал его границы. Эдди перевернулся на бок, лицом к стене. Он смотрел на обои — нейтральный светло-серый цвет, который сам Клаус ему посоветовал, говоря «это успокаивает». Сейчас они казались цветом тюремной камеры. Или больничной палаты. Он почувствовал, как его веки становятся тяжёлыми. Не от усталости, а от той же пустоты. Она заполняла его изнутри, вытесняя всё, даже потребность бодрствовать. Он не боролся со сном. Сон был желанным бегством. Единственным местом, куда можно было уйти, не двигаясь с места. Он закрыл глаза, и тьма за веками слилась с той, что была внутри. Он не видел снов. Был только глубокий, беспросветный мрак, в котором не было ни домика на дереве, ни насмешек, ни тёплых улыбок, ни предательских ударов. Ничего. За дверью, в гостиной, Клаус сидел в кресле, держа в руках остывшую чашку чая. Его лицо было пепельно-серым от беспомощности. Он смотрел на замочную скважину в двери комнаты Эдди, за которой царила гробовая тишина, и впервые за долгие годы чувствовал себя абсолютно проигравшим художником, который не может нарисовать даже намёк на исцеление. А на телефоне Клауса, лежавшем на столе, горел экран. Там было несколько пропущенных вызовов от Тони и одно новое сообщение от незнакомого номера. Последнее гласило: Неизвестный:«Это Астер. Я знаю, где он может быть. Если он не дома, скажите. Это срочно.» Но Клаус, поглощённый тишиной за дверью, ещё не видел этого сообщения. А Эдди, погружённый в свой беспамятный сон, не слышал ни стука, ни звона телефона. Он отступил в самую глубину своей крепости-одиночества. 22:47 В мастерской пахло скипидаром, льняным маслом и бессонницей. Клаус стоял перед большим, почти двухметровым холстом, закреплённым на стене. Холст был не белым, а загрунтованным в глубокий, тревожный цвет «прусская синь», поверх которого он начал набрасывать что-то углём. Но линии были нервными, рваными, не складывались в образ. Он стёр их тряпкой, оставив на синем фоне грязно-серые разводы, похожие на синяки. На мольберте рядом, отвернувшись, стояла почти законченная работа — умиротворённый, солнечный пейзаж с озером, заказанный галереей. Он не прикасался к ней уже три дня. В руке он сжимал толстую кисть с щетиной, обмокнутую в титановые белила. Но рука не двигалась. Она просто зависла в воздухе, дрожа от немой ярости и беспомощности. — Ну же, — прошептал он хрипло, обращаясь к самому себе, к холсту, к тишине, что давила на уши. — Соберись. Ты же художник. Преврати это в форму. В цвет. В линию. Вытащи это наружу, как занозу. Он ткнул кистью в палитру, где краски — охры, умбры, киноварь — были перемешаны в грязно-серо-коричневую кашу от его беспорядочных мазков последнего часа. — Он заперся, — голос Клауса в пустой мастерской прозвучал громче, отрывисто. Он говорил с холстом, как с исповедником. — Не рыдает, не ломает мебель. Молчит. Эта тишина… она хуже всего. В ней слышно, как что-то ломается. Окончательно. Он нанёс на холст широкий, размашистый мазок белил. Он был резким, почти агрессивным, рваным по краям. Пятно света, которое больше походило на рану. — Я знал, что будет тяжело, — продолжал он, отступая на шаг и прищурившись, как будто оценивая работу, а не выплёскивая душу. — Знаю своего брата. Знаю, какое чудовище он может взрастить в доме, назвав это «дисциплиной». Я думал… Думал, что дам ему крышу. Еду. Тишину. Покажу, что мир не состоит из одних запретов и упрёков. Что красота существует. — Он горько фыркнул. — Идиот. Ты думал, что несколько месяцев тепла исцелят годы льда? Он схватился за банку с разбавителем, плеснул на палитру, смывая грязь. Жест был резким, нервным. — А эта школа… эти дети-гады. И этот мальчик, Тони. Хороший мальчик, чёрт побери. С добрыми глазами и каменным сердцем, даже не ведающим о своей жестокости. Он не хотел зла. А получилось… — Клаус с силой поставил банку, и она звякнула. — И тот другой… Астер. Друг. Со-ба-ка. Друг не бросает. Не бросает, даже если в тебя плюнули. Особенно тогда! Он подошёл к холсту вплотную. Его дыхание запотело на ещё сырой краске. Он взял тонкую кисть, обмакнул в чёрную краску, смешанную с синей, и провёл тонкую, но очень чёткую линию. Она разрезала белое пятно пополам. Линия одиночества. Линия разрыва. — Я звонил сегодня в школу, — говорил он, ведя линию вниз, дрожащей, но точной рукой. — Говорил с завучем. «Ситуация взята на контроль». Контроль. Чёртов контроль. Они контролируют только бумажки. А его душу… его душу сейчас рвут на куски, а они «контролируют ситуацию». Он отшвырнул тонкую кисть, она упала на пол, оставив чёрный след на полу. Клаус не обратил внимания. Он снова взял широкую мастихин и стал наносить краску шпатлевочными движениями, густо, тяжело. Тёмно-синие, фиолетовые, чёрные слои. Давящая тьма. — Я боюсь, Клаус, — прошептал он своему отражению в тёмном окне мастерской. — Боюсь, как тогда, когда я убегал. Та же беспомощность. Ты стоишь с палитрой в руках, а изменить ничего не можешь. Не можешь нарисовать ему новое прошлое. Не можешь стереть боль. Не можешь заставить этих маленьких тварей исчезнуть. Он сделал шаг назад, споткнулся о табурет. Картина начинала обретать жутковатую форму. Это уже не был пейзаж и не абстракция. В центре, в клубке тёмных мазков, угадывалась сгорбленная фигура. А вокруг неё — острые, жёлто-охристые штрихи, как шипы, как насмешливые взгляды, как слова, брошенные в спину. И над всем этим — эта одинокая, белая, разорванная линия, символ хрупкой, надломленной надежды. — Что я сделаю завтра? — спросил он у картины. — Вызову врача? Психиатра? Он возненавидит меня за это. Попробую поговорить? Он не откроет дверь. Пойду и вмажу по морде Артуру, за его «воспитание»? Это только усугубит всё для мальчика. Он опустился на тот самый табурет, вытер руки о запачканный холстиной фартук, но краска была уже везде — под ногтями, в морщинах на лице. Он выглядел внезапно постаревшим и смертельно усталым. — Единственное, что я могу… — он поднял взгляд на картину, на это воплощение боли его племянника, — это быть здесь. Сидеть у этой чёртовой двери. Стоять на этой стороне тишины. Ждать. Давать понять, что когда он… если он решится выглянуть из своей раковины, здесь будет кто-то. Не идеальный спаситель. Не мудрый наставник. Просто… дядя. Который тоже боится. Который тоже не знает, что делать. Но который не уйдёт. Он медленно поднялся, подошёл к раковине, начал отмывать кисти. Вода окрасилась в грязно-серый цвет. — Завтра, — тихо пообещал он себе, воде, спящему за двумя стенами Эдди, — завтра я попробую снова. Принесу чай. Постою. Может, скажу какую-нибудь глупость про то, как в юности тоже писал дурацкие письма, которые потом сжигал. Может, это его рассмешит. Или ещё больше разозлит. Неважно. В мастерской воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Клауса и тиканьем старых часов на полке. — Мы справимся, — произнёс он в тишину, и в голосе впервые пробилась твёрдая, как сталь, нота сквозь тревогу. — Не знаю как. Но справимся. Потому что другого выхода… другого выхода я ему не оставлю. Он посмотрел на свою картину — тёмную, хаотичную, болезненную. Это был не шедевр. Это был крик. Первый шаг к тому, чтобы хоть как-то разделить груз, который был не по силам шестнадцатилетнему мальчику. Клаус снял фартук, выключил свет в мастерской и вышел, оставив дверь приоткрытой. Он пошёл не спать, а к закрытой двери комнаты Эдди, где и сел на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене, готовый к долгой ночной вахте у ворот чужого отчаяния.