Мир, увиденный сквозь стекло.

Свет из окна падал на кровать, разрезая полумрак комнаты пыльной полосой. Дверь была приоткрыта — Эдди вчера, в своём оцепенении, забыл провернуть ключ до конца, и защелка не сработала. Клаус, просидевший пол-ночи у двери, заснул под утро в своей комнате, а проснувшись, сначала тихо постучал. Не получив ответа, он осторожно надавил на ручку. Он увидел его спину. Эдди сидел на краю кровати, сгорбившись, лицом к окну. Поза была такая же, как вчера — застывшая, отрешённая. Но правая рука лежала на колене ладонью вверх. И на внутренней стороне запястья, поверх старых бледных линий, алел один свежий, короткий, но глубокий порез. Капля крови медленно скатилась по коже и упала на светло-серое постельное бельё, расплываясь маленьким тёмно-красным цветком. Время для Клауса остановилось. Он видел всё: канцелярский нож, лежавший рядом на тумбочке, бледное, почти прозрачное лицо Эдди, его пустой взгляд, устремлённый в окно, но не видящий ничего. «Нет», — не прозвучало ни звука, но это слово заполнило собой весь мир Клауса, вытеснив воздух из лёгких. Он не закричал. Не бросился в панике. Его ум, годами тренированный видеть детали и действовать точно, вмиг переключился в режим кризиса. Он шагнул в комнату, и дверь мягко закрылась за ним. — Эдди, — его голос прозвучал тихо, но очень чётко, без дрожи. — Дай сюда руку. Эдди даже не вздрогнул. Он медленно, словно во сне, повернул голову. Его глаза встретились с глазами Клауса — в них не было ни страха, ни стыда, только глубокая, бездонная усталость. Он молча протянул руку. Клаус взял её осторожно, но твёрдо. Его пальцы были тёплыми и шершавыми от красок и скипидара. Он быстро осмотрел порез. Не артерия, глубже, чем царапина, кровь сочится ровно, не бьёт струёй. Хорошо. Точнее, плохо, но могло быть хуже. — Сиди, — сказал он, уже поворачиваясь к двери. — Не двигайся. Он вышел на минуту и вернулся с маленькой аптечкой, которую всегда держал в ванной. Он сел рядом с Эдди на кровать, открыл коробку. Действия его были выверенными, спокойными: антисептик, вата, стерильный бинт, лейкопластырь. Когда холодный антисептик коснулся раны, Эдди наконец вздрогнул — не от боли, а от неожиданности, как будто вернулся в своё тело. Он смотрел, как руки Клауса, большие и неуклюжие на вид, совершают такие мелкие, точные движения: промокают, очищают, накладывают марлевую подушечку. Говорить нужно было сейчас. Не читать нотаций. Не спрашивать «зачем». Говорить так, чтобы пробиться сквозь эту стену отчаяния. — Я тоже уходил из дома, — начал Клаус, не отрывая глаз от своей работы. Его голос был низким, ровным, как будто он рассказывал историю со старой картины. — Мне было семнадцать. Не из-за отца, а из-за всего. Из-за этого города, из-за ожиданий, что я пойду в юристы, как брат. Из-за чувства, что задыхаюсь. Он закрепил бинт лейкопластырем, аккуратно, не слишком туго. — У меня не было своего Клауса. Была только старая машина и триста долларов в кармане. Я уехал на окраину города.Спал в той машине, ел что придётся, брал любую работу — красил заборы, мыл посуду в забегаловках. Было страшно. И одиноко. Господи, как было одиноко. Он отпустил руку Эдди, но не отошёл. Сидел рядом, плечом к плечу, глядя в то же окно. — Я не резал себя. Но бывало, думал… думал, как было бы просто сделать шаг. Один шаг. И всё закончится. Усталость, страх, это грызущее чувство, что ты никому не нужен и ничего не стоишь. Клаус замолчал, сглотнув ком в горле. Он положил свою большую, крапленную краской руку поверх забинтованной руки Эдди, очень бережно. — Но я не сделал этот шаг. Знаешь почему? Потому что в один из тех дней, когда я мыл полы в кафе, хозяйка, злая баба, увидела мой старый блокнот с набросками. Увидела и не сказала ничего. А на следующий день поставила на стойку глиняный горшок с уродливым кактусом и сказала: «Рисуй это. А то глаза мозолит». Это было так глупо. Так незначительно. Но для меня в тот момент… это был знак. Что кто-то что-то заметил. Не меня — мои каракули. Но этого хватило. Он повернулся к Эдди. Его глаза были влажными, но взгляд — твёрдым и прямым. — Я не говорю, что тебе сейчас так же. Твоя боль — она другая. Глубже. И эти твари в школе, и этот мальчик, и твой отец… они нанесли тебе раны, которых у меня не было. Я не преуменьшаю это. Клянусь. Он сжал его руку чуть сильнее, пытаясь передать тепло, уверенность, всё, что мог. — Но я хочу, чтобы ты знал вот что, Эдди. Слушай меня хорошенько. Я люблю тебя. Не как долг, не из жалости. Я люблю тебя. Твое упрямство. Твою глупую, прекрасную веру в людей. Даже твою ранимую душу, которая сейчас истекает кровью. Я люблю тебя, и я боюсь. Боюсь потерять тебя так сильно, что у меня сердце останавливается, когда я думаю об этом. Голос его наконец дрогнул, но он не отвёл взгляд. — Я не идеальный защитник. Я художник-неудачник, который рисует пейзажи для богатых бездельников. Я не знаю, как починить школу, как заставить того мальчика полюбить тебя, как стереть прошлое. Но я знаю, что буду стоять здесь. В этой комнате. У этой двери. На этой стороне. Каждый день. Пока ты не поверишь, что тебя можно любить просто так. Без условий. Даже с этими шрамами. Особенно с ними. Он умолк, дав словам повиснуть в тихом утреннем воздухе. За окном проехала машина, где-то крикнула птица. Мир продолжал жить. Эдди не сказал ни слова. Он сидел, глядя на аккуратную повязку на своём запястьке, а потом медленно, очень медленно, наклонился и прижался лбом к плечу Клауса. Плечи его не тряслись, он не рыдал. Просто тяжёлый, тихий вздох, похожий на стон, вырвался из его гручи. И он остался так — опираясь на этого большого, неуклюжего человека, который пахнет краской и честностью. Клаус обнял его одной рукой, осторожно, как драгоценную, хрупкую вещь, которую только что почти разбили. И прошептал уже прямо в его волосы, почти не слышно: — Я никуда не уйду.