Мир, увиденный сквозь стекло.

Возвращение было похоже на вход в клетку. Эдди шёл по школьному двору, держась в тени голых лип, его спина была прямой, но взгляд — пустым, направленным куда-то в точку перед собой. Неделя дома с Клаусом, тишины, бессонных ночей и разговоров не исцелила ничего. Она лишь покрыла раны тонкой, хрупкой коркой. Он знал, что её легко сорвать. И её сорвали почти сразу. Первой была насмешка, брошенная из группы старшеклассников у входа: «О, смотри-ка, поэт вернулся! Конверты не забыл?» Сдавленный смешок. Эдди даже не замедлил шаг. Он просто стиснул ремень рюкзака, чувствуя, как под тканным браслетом, подаренным Клаусом, старая рана словно заныла. В холле его взгляд на секунду встретился с глазами Астера. Тот стоял у своего шкафчика. Взгляд Астера был сложным — в нём читались тревога, вина, нерешительность. Он сделал шаг вперёд, как будто хотел что-то сказать, но Эдди резко отвернулся и пошёл к лестнице. Он чувствовал на своей спине этот взгляд ещё долго, пока поднимался на этаж. Тони ждал его у дверей их общего кабинета математики. Он выглядел измученным, с тёмными кругами под глазами. — Эдди, — Тони шагнул навстречу, его голос был тихим, умоляющим. — Пожалуйста. Дай мне две минуты. Мне нужно… — Нет, — отрезал Эдди, не глядя на него. Его собственный голос прозвучал плоским, безжизненным. — Мне не нужно ничего. Отойди. Он проскользнул в класс, оставив Тони в коридоре с выражением полного поражения на лице. День тянулся как густая, серая паста. Шёпоты за спиной, перешёптывания, бумажные самолётики, приземлявшиеся на его парту с дурацкими рисунками. Майкл и Тревис не подходили близко — видимо, получили какое-то предупреждение от администрации после звонка Клауса. Но их взгляды были красноречивее слов. Они ждали. Они знали, что давление делает своё дело. Эдди сидел, уставившись в учебник, но не видя букв. Стена, которую он возвёл вокруг себя, была толстой и прозрачной. Он видел и слышал всё, но ничего не пропускал внутрь. Почти ничего. На большой перемене он ушёл в самое безлюдное место — на задний двор, к старой, полуразрушенной теплице. Он просто стоял, прислонившись к холодному кирпичу, и смотрел на замёрзшую грядку. Ему хотелось курить, хотя он никогда не пробовал. Хотелось сделать что-то грубое, простое, что заглушило бы этот гул в голове. — Э… Эдди? Голос был тихим, неуверенным. Эдди вздрогнул и обернулся. Это был Джонатан. Джон. Он стоял в нескольких шагах, теребя рукав своего слишком большого свитера. — Что? — буркнул Эдди, ожидая насмешки или какой-то подколки. Может, Майкл прислал его «размягчать». — Я… я просто хотел… — Джон сделал шаг ближе, но сохранил дистанцию. — Мне жаль. За всё, что происходит. Эдди промолчал, изучая его лицо. На нём не было злорадства. Только искреннее, растерянное сочувствие и… стыд. — Я не могу ничего сделать, — продолжил Джон, глядя себе под ноги. — Майкл… он… если я… Но я вижу, что тебе тяжело. И это несправедливо. Письмо… оно было личным. Им не было дела до этого. Эти слова, простые и лишённые пафоса, просочились сквозь стену. Не потому, что они были особенными, а потому, что они были первыми словами за весь день, которые не несли в себе яда, жалости или требований. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил Эдди, и его голос наконец потерял плоскую интонацию, в нём появилось усталое любопытство. — Майкл настучит по башке. Джон пожал плечами. —Пусть. Мне уже нечего терять. Я и так… — он махнул рукой, не договорив. — Просто… иногда знание, что не все думают, как они, помогает. Мне в прошлом году, когда они травили меня за заикание… одна девочка из параллели просто подала мне упавший учебник. И сказала «держи». Это… это тогда спасло мне день. Может, и неделю. Они стояли в тишине. Издалека доносились крики с футбольного поля. — Спасибо, — тихо сказал Эдди, и сам удивился, что говорит это искренне. Он посмотрел на Джона — Тот был не просто жертвой, он был выжившим. Пусть сломанным, но выжившим. — Как ты… как ты с этим живешь? Со страхом? Джон горько усмехнулся. —Плохо живу. Прячусь. Мечтаю уехать. Но… но я нашёл кое-что. Кружок..рисования. По субботам. Там все такие же, немного не от мира сего. Там я могу говорить. Может, тебе… — он запнулся. — Неважно. Просто знай, что ты не один. В смысле, не один такой. И не все здесь… твари. Он покраснел, смутившись своей же речи. Ещё несколько минут они простояли молча, но это молчание уже не было неловким. Оно было общим. Тихим перемирием двух солдат с разных участков одной и той же войны. Когда прозвенел звонок, Джон кивнул Эдди и пошёл к выходу, оглядываясь по сторонам, как привык. Эдди смотрел ему вслед. Камень на душе не исчез. Но он… сместился. Появилась крошечная трещина, в которую просочился луч. Не надежды. А просто понимания: есть и другие. Есть тихий Джон, который боится, но всё равно подошёл. Есть Клаус, который сидит у двери. Мир не состоял полностью из Майклов, Тревисов, отвернувшихся Астеров и мягкосердечных, но слепых Тони. Возвращаясь в школу, Эдди почувствовал, как браслет на запястье давит не так сильно. Он не стал другим. Боль не ушла. Но теперь у него был новый, странный факт, который нужно было обдумать: самый запуганный человек в школе нашёл в себе силы проявить сострадание. А значит, может быть, и он сам когда-нибудь… Он зашёл в здание и столкнулся взглядом с Астером, который, кажется, специально ждал его в холле. На этот раз Эдди не отвернулся мгновенно. Он на секунду задержал взгляд, увидев в глазах бывшего друга немой вопрос и ту же боль, что грызла его самого. Потом всё же опустил глаза и прошёл мимо. Но внутри что-то дрогнуло. Всего на миллиметр. И этого, возможно, было достаточно, чтобы продержаться до конца этого дня. Записка была на тетрадном листке, свёрнутом в плотный треугольник. Лежала на парте Эдди после пятого урока, как грязный снежок. Почерк был неестественно ровным, старательным — попытка сымитировать печатный шрифт, но сбивающаяся на размашистых буквах в конце строк. «Эдди. Нужно поговорить. Только наедине. Сегодня после уроков за школой, у старой теплицы. Приходи один. Важно.» А. Сердце Эдди глухо и тяжело стукнуло в грудной клетке. Он развернул и снова свернул записку, ощущая, как бумага холодит пальцы. Астер. Астер хочет поговорить. Он не подошёл сам, не написал в телефон — прислал записку, как в старые времена, когда они договаривались о тайных встречах в их домике на дереве. Разум слабо сигнализировал об опасности. Почему так таинственно? Почему именно там, где они с Джоном разговаривали утром? Но надежда — этот живучий, коварный сорняк — уже пустила корни. Может быть, Астер тоже видел их разговор. Может, это его тронуло. Может, он хочет... он не знал, чего он хочет. Но сама возможность диалога, разрыва этой ледяной тишины, была сильнее любых подозрений. Он не пошёл на физкультуру. Сказался плохим самочувствием у медсестры. Та лишь кивнула, слишком занятая другим учеником с растянутой лодыжкой,и Эдди побрёл к заднему двору. Моросил холодный дождь, превращавший землю в липкую, серую жижу. Старая кирпичная теплица с выбитыми стёклами стояла, как мрачный памятник, в луже талого снега и грязи. Эдди ждал. Он прислонился к сырому кирпичу, кутаясь в куртку, и смотрел на заднюю дверь школы. Никого. Тишину нарушал только шелест дождя и далёкий гул голосов со стадиона. Он проверил время на телефоне — прошло уже десять минут. Беспокойство начало сменять надежду. И тут из-за угла теплицы, не со стороны школы, а с противоположной, из-за кучи старых досок, вышли трое. Майкл, Тревис и... Джон. Джон шёл позади, опустив голову, его лицо было бледным как мел, а руки судорожно теребили рукава свитера. Майкл шёл впереди, с довольной, хищной ухмылкой. Тревис, чуть сбоку, его глаза блестели от предвкушения. Сердце Эдди упало и разбилось где-то в районе желудка. Он понял всё в одну секунду. Записка. Ловушка. И Джон... Джон был с ними. Предательство ударило острее и глубже, чем страх перед Майклом. — Ну что, писатель, — протянул Майкл, останавливаясь в двух метрах. — Ждал своего милого принца Астера? Жаль, он сегодня с собакой к ветеринару поехал. А мы... мы пришли поговорить. По душам. Эдди попытался отступить, но спиной он уже упёрся в холодную, шершавую стену. Пути к отступлению не было. — Джон... — вырвалось у Эдди, не верившего своим глазам. Джон вздрогнул и ещё ниже опустил голову, не в силах встретиться с его взглядом. — А, Джонни? — Майкл оглянулся на него. — Он у нас сегодня в помощниках. Правда, Джон? Сам вызвался. Хотел доказать, что он не твой дружок. — Это неправда, — прошептал Джон, но так тихо, что слова утонули в шуме дождя. — Завались, — рявкнул Тревис, и Джон замолк, содрогнувшись. — Ну так вот, — Майкл сделал шаг вперёд. — Решили мы, что одной записки мало. Надо урок преподать. Чтобы неповадно было розовым соплякам всякую дрянь про нормальных пацанов писать. Первый удар был быстрым и жестоким. Майкл, не разгоняясь, со всей силы вогнал кулак, обёрнутый ремешком с металлической пряжкой, в живот Эдди. Тот выгнулся пополам, весь воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Боль была ослепительной, белой и горячей. Он рухнул на колени в холодную грязь, обхватив живот. — Вставай, красавчик, — проворковал Тревис. — Мы только начали. Они не дали ему подняться. Майкл схватил его за волосы и дёрнул вверх. В тот же момент Тревис нанёс удар сбоку, в челюсть. Щелчок, звон в ушах, во рту сразу стало тепло и солёно от крови. Эдди закачался, но Майкл продолжал держать его за волосы. — Держи его, Джон! — скомандовал Майкл. Тревис схватил Эдди за правую руку, вывернул её за спину. Боль в плече стала острой, невыносимой. Эдди застонал. Джон, с лицом, искажённым ужасом, неуверенно подошёл и схватил его за левую руку. Его пальцы дрожали, хватка была слабой. — Крепче, сволочь! — крикнул Майкл, и Джон судорожно сжал руку Эдди, закрыв глаза. Теперь Эдди стоял на коленях, скрученный, с вывернутыми руками, беззащитный. Майкл встал перед ним. — Знаешь, что самое смешное? — Майкл говорил спокойно, почти задушевно, пока его кулак с пряжкой описывал короткую дугу. — Что твой дружок Джон нам всё про вашу милую беседу рассказал. Как ты ему «спасибо» говорил. Какая трогательная сцена. Удар пришёлся в лицо, по сопатке. Костный хруст, вспышка боли. Из носа хлынула кровь, заливая губы и подбородок. — Ну что, писатель? Ещё хочешь кому-то «спасибо» говорить? — Тревис нанёс удар коленом в бок. Ребро затрещало. Эдди захрипел. Они били его методично, без спешки. Майкл — по лицу, в живот. Тревис — в рёбра, по почкам, пинал ногами, когда тот падал на землю. Грязь перемешивалась с кровью. Дождь смывал её с его лица, но тут же появлялись новые струйки. Джон всё это время держал его руку, но его хватка ослабла. Он смотрел на происходящее широко раскрытыми, полными слёз глазами, его трясло, как в лихорадке. Он пытался отвернуться, но не мог оторвать взгляд. — Хватит, — прохрипел Джон, но его голос был беззвучным шёпотом. — Майкл, хватит же... — Что? — Майкл обернулся к нему, его глаза сузились. — Ты что-то сказал, предатель? Джон затряс головой, в ужасе от собственной попытки сопротивления. Эдди уже почти не чувствовал боли. Она превратилась в далёкий, глухой гул. Мир сузился до вспышек света перед глазами, хрипа собственного дыхания и голосов над ним, звучащих как из-под воды. — Ладно, — сказал Майкл, вытирая окровавленный кулак о куртку Эдди. — Думаю, он всё понял. Свято место пусто не бывает, правда, писака? Может, теперь твой Астер придёт тебя подобрать. Он пнул Эдди в последний раз, в уже разбитый бок. Тот не застонал. Он просто безвольно обмяк в грязи. — Всё, — Майкл потянул Джона за рукав. — Пошли. И помни, Джонни, если проболтаешься — следующий будешь ты. И уже не отделаешься парой синяков и сломанным носом. Они ушли. Тревис что-то хвастливо говорил, похлопывая Майкла по плечу. Джон шёл последним. На краю лужи он остановился и обернулся. Он посмотрел на лежащее в грязи тело Эдди, на кровь, размазанную по бледному лицу, на неестественно вывернутую руку. На его лице было столько ужаса и стыда, что казалось, он вот-вот сойдёт с ума. Но он не подошёл. Он только прошептал в пустоту, так тихо, что никто, даже он сам, не расслышал: «Прости...» — и побежал догонять Майкла и Тревиса, спотыкаясь и плача. Дождь усиливался. Холодные капли падали на лицо Эдди, на его закрытые глаза, смешиваясь с кровью. Он не двигался. Сознание уплывало в тёмную, беззвучную пучину. Последним ощущением был холод грязи под щекой и далёкий, нарастающий звук чьих-то шагов, торопливо приближающихся по мокрой земле. Но он уже не мог понять, реальность это или галлюцинация угасающего разума. Затем наступила тьма. Дождь превратился в ледяную изморось, затягивающую мир серой, колючей пеленой. Астер шёл, опустив голову, руки засунуты глубоко в карманы. Он проклинал всё на свете: себя за то, что забыл в кабинете тетрадь с нотами; погоду; школу; эту тошнотворную тяжесть в груди, которая не отпускала уже неделю. Он пошёл через задний двор — путь короче. Фонари ещё не зажглись, и в предвечерних сумерках всё казалось размытым и нереальным: силуэт старой теплицы, лужи, блестящие как чёрное стекло, кучи прошлогодней листвы, прилипшей к асфальту. И тогда он его увидел. Сначала это было просто тёмное пятно у кирпичной стены. Мешок с мусором, подумал Астер. Но что-то заставило его приглядеться. Очертания... знакомый силуэт куртки. Той самой тёмно-синей куртки, которую он видел на Эдди всего несколько часов назад в холле. Сердце Астера остановилось, а потом рванулось в бешеную скачку, отдаваясь глухими ударами в висках. «Нет, — промелькнула мысль. — Не может быть. Он давно ушёл». Но ноги уже сами понесли его вперёд, по мокрой земле, вязнувшей в подошвах. С каждым шагом картина становилась чётче, ужаснее. Эдди лежал ничком, лицом в сторону, погружённым в грязь и талый снег. Его левая рука была неестественно вывернута, правая раскинута в сторону, пальцы согнуты, будто в последней попытке за что-то ухватиться. Свет из окна дальнего кабинета падал косо, выхватывая из полумрака детали: разорванный рукав куртки, тёмное пятно на светлых волосах — запёкшаяся кровь, смешанная с грязью. — Эдди... — имя сорвалось с губ Астера шёпотом, полным неверия. Он подбежал и рухнул на колени рядом, не обращая внимания на ледяную влагу, тут же промочившую джинсы. Он дрожащей рукой потянулся к плечу Эдди, боясь дотронуться, боясь подтвердить самое страшное. — Эдди, чёрт возьми, что с тобой? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Астер осторожно перевернул его на спину. Картина, открывшаяся ему, вырвала из груди приглушённый стон. Лицо Эдди было неузнаваемым. Левая скула распухла и посинела, превратившись в жутковатую подушку, перекошенный рот был приоткрыт, из него сочилась розоватая слюна с прожилками крови. Правый глаз заплыл, левый был закрыт, но и под ним зловеще чернел синяк. Из разбитого носа, несмотря на дождь, сочилась алая полоска, смешиваясь с грязью на щеке и шее. На лбу зияла рваная ссадина. Астер, не помня себя, приложил ладонь к его шее, под челюсть. Кожа была ледяной, мокрой, но... но под пальцами бился слабый, неровный, живой пульс. Облегчение, острое и головокружительное, смешалось с новой волной ужаса. Он жив. Но в каком состоянии? — Эй, ты меня слышишь? Эдди! — Астер потряс его за плечи, очень осторожно. Ответа не было. Только тихий, хриплый выдох. Астер огляделся по сторонам, дико, как загнанный зверь. Школа была пуста, двор — безлюден. Телефон. Нужно вызвать скорую. Его руки так тряслись, что он с трудом вытащил телефон из кармана, чуть не уронив его в грязь. Он набрал скорую, поднеся аппарат к уху, и в тот же момент его взгляд упал на левое запястье Эдди. Из-под сползшего, грязного рукава выглядывал край тканого браслета. И под ним... Астер отодвинул мокрую ткань. Под браслетом, на бледной, почти синей от холода коже, зияли не зажившие до конца красные линии. И рядом — одна свежая, глубокая, аккуратная царапина. Не сегодняшняя, но и не старая. Следы того внутреннего ада, о котором Астер догадывался, но в упор не хотел видеть. По телефону уже отвечал диспетчер. Чёткий, спокойный женский голос: «Служба спасения, что у вас случилось?» Астер оторвал взгляд от запястья, глотая ком, который встал в горле. Он должен был говорить. Сообщить адрес. Объяснить. Но слова застревали, душили его. — Скорая... — он выдавил из себя, голос срывался на хрип. — Школа номер пять. Задний двор. Парень... его избили. Он без сознания. Много крови. Очень холодный. Пожалуйста, быстрее! Пока диспетчер задавал уточняющие вопросы, Астер сбросил с себя свою собственную куртку и накинул её поверх Эдди, стараясь прикрыть его мокрое, дрожащее, как ему казалось, тело. Он сел на корточки в грязь, осторожно приподнял голову Эдди и положил её себе на колени, пытаясь согреть, защитить от ледяной сырости. — Держись, — зашептал он, не зная, слышит ли его тот. Он гладил его сухие, холодные волосы, счищая пальцами комья грязи. — Держись, ты слышишь? Я здесь. Я с тобой. Прости... прости, что не пришёл раньше. Прости за всё. Слёзы, которые он сдерживал все эти дни — от обиды, от злости, от беспомощности, — хлынули внезапно и горячо. Они текли по его лицу, смешиваясь с дождём, и капали на окровавленную куртку Эдди. Он сидел так, прижимая к себе своего лучшего друга, своего потерянного брата, и шептал бессвязные слова утешения, мольбы, обещания. Он говорил о том, как они с Бубликом ждали его в парке в субботу. Говорил, что Клаус, наверное, уже волнуется. Говорил, что всё будет хорошо, хотя сам в это не верил ни на секунду. Вдали, на улице, послышался нарастающий вой сирены. Помошь приближалась. Но для Астера мир уже перевернулся. Всё, что казалось важным — обиды, принципы, гордость, — рассыпалось в прах перед этим хрупким, избитым телом на его коленях. Осталась только всепоглощающая, леденящая душу вина и одно ясное, чёткое решение: что бы ни было дальше, он не отойдёт в сторону. Никогда. Он наклонился ниже, чтобы своим дыханием согреть ледяное ухо Эдди, и прошептал последнее обещание, которое собирался сдержать любой ценой: — Я во всём разберусь. И они заплатят. Все, кто к этому причастен. Клянусь.