you took my heart (i was sleeping)

Уилл стоит на верхней площадке лестницы и прислушивается. Из кухни доносится тихий гул разговоров. В коридоре тихо, лишь неторопливо и размеренно тикают часы. Как и вчера утром, кровать Майка оказалась пустой, когда Уилл проснулся. И, как и вчера, он тихо несёт своё постельное бельё в подвал, стараясь не издавать ни звука. Родители Майка редко спускаются в подвал, но Уилл не хочет рисковать. Мысль о том, что мистер Уилер спустится сюда в поисках новых батареек или свечей — и обнаружит матрас Уилла без подушки и одеяла, — вызывает у него дрожь. Он не хочет, чтобы у мистера Уилера возникли вопросы о том, где Уилл проводит ночи. На кухне семья Уилеров сидит за столом; лица у всех бледные после ещё одной холодной ночи. Уилл бросает взгляд на Майка, который — к удивлению Уилла — смотрит на него в ответ. Майк не улыбается, но хотя бы замечает и признаёт его присутствие. Это уже прогресс. — Доброе утро, — говорит Уилл, усаживаясь на стул рядом с Джонатаном. — Ты сегодня необычно поздно встал, — с улыбкой замечает миссис Уилер. — А, да. — Уилл тянется за маслом и аккуратно намазывают его на тост. Действительно, обычно он один из первых встаёт в этом доме — но что-то во сне рядом с Майком каждую ночь словно выбивает его из колеи. Он снова бросает взгляд на Майка, который уже смотрит на него. Оба быстро отводят глаза. — В подвале очень холодно? — с любопытством спрашивает Холли. — Ты видишь своё дыхание? Уилл поднимает глаза. Возможно, он колеблется на секунду дольше, чем нужно, потому что внезапно все взгляды за столом обращаются к нему — Холли, миссис Уилер, Джонатан, Нэнси и Майк. Он бросает взгляд на мистера Уилера, который впервые за всё время знакомства Уилла с ним не сидит, уткнувшись в газету. Вместо этого он следит за разговором, приподняв одну бровь и ожидая ответа. Неужели он уже что-то подозревает? — А, да, — Уилл чувствует, как к лицу приливает жар. — Холодно. Но не так уж плохо, одеяла помогают. Я довольно хорошо сплю. Он не знает, зачем врёт. Не то чтобы они с Майком сделали что-то неправильное. Но Тед Уилер всего пару дней назад сказал фразу, которая теперь эхом отдаётся в голове Уилла: «Взрослые мальчики не должны спать в одной комнате». Он произнёс это так, словно в этом есть что-то грязное. Словно Уилл что-то замышляет или словно то, что не так с Уиллом, может передаться Майку, если они проведут слишком много ночей за закрытыми дверями. И даже если это лишь намёк — Уилл всю жизнь скрывал эту часть себя. Это стало второй натурой, старой привычкой, знакомым голосом, который говорит: «Не делай ничего странного. Не веди себя подозрительно». В конце концов, мистер Уилер действительно может его выгнать. Это его дом. Он буквально им владеет. — Ну, ты ведь скажешь мне, если тебе что-нибудь понадобится, правда? — настаивает миссис Уилер, поглядывая и на Джонатана. — Я обещала Джойс, что вы оба будете в тепле и под присмотром, и мне не нравится мысль о том, что вы мёрзнете в подвале. — Нет, нет. Правда, не так уж холодно. — Всё в порядке, честно, — добавляет Джонатан, потому что он тоже уже больше года врёт о том, где спит. Когда Уилл снова поднимает глаза, он видит, как между бровями Майка залегла складка. Он вопросительно приподнимает брови, но Майк отворачивается. Миссис Уилер смотрит на Майка и вздыхает: — Ты ведь предложил Уиллу свою комнату,верно,Майк? Повисает пауза — чуть дольше, чем следовало бы. Уилл видит, как складка между бровями Майка становится глубже. Майк уже собирается ответить, когда мистер Уилер прокашливается и бормочет: — Господи, они мальчики, а не младенцы. Это не то же самое ,если бы они спали в гараже. — Да, — слишком быстро говорит Уилл. — Эм, да. И мы благодарны. Это действительно более чем достаточно. А затем, потому что взгляд мистера Уилера заставляет его нервничать — словно тот видит его насквозь, — он добавляет: — Мне нравится спать в подвале, теперь это наша комната. Так что я бы не хотел ничего менять. — Мне тоже нравится моя комната, — так к стати, добавляет Холли. Это отвлекает внимание от Уилла, и он чувствует, как воздух снова наполняет его лёгкие. Весь завтрак он пытается поймать взгляд Майка, но Майк держит голову опущенной, гоняя еду по тарелке. Складка между его бровями не исчезает. * После завтрака Джонатан и Уилл собираются пойти в хижину Хоппера, чтобы встретиться с мамой и Эл. Уилл уже наполовину спустился по лестнице в подвал, чтобы взять чистую одежду из ящика, когда Майк проскальзывает в дверь. — Зачем ты соврал? — Что? Уилл оборачивается. Майк стоит наверху лестницы, капюшон поднят, из под него выбиваются кудряшки. — Зачем ты соврал? Тон Майка непривычный. Не злой, но близкий к этому — брови нахмурены, губы сжаты в жёсткую линию. Словно Уилл лично его обидел. У Уилла сжимается желудок, воздух между ними внезапно становится холоднее. — О чём ты, Майк? — Он подходит к ящику и достаёт чистый свитер. Он слышит шаги Майка за спиной. — Ты соврал всем о том, где спал прошлой ночью, и даже глазом не моргнул. Говорил всё это о том, как тебе нравится спать здесь внизу… Я не понимаю, зачем ты это сделал. — Да..? — Конечно, Уилл соврал — но у него есть свои причины, и, возможно, он бы объяснил их Майку, но что-то в том, как Майк спустился сюда и набросился на него, заставляет Уилла забыть обо всех причинах. Почему это вообще его волнует? Какое ему дело? — Так? — Так? — повторяет Майк. — Я не понимаю, почему ты специально заставил мою маму беспокоиться о том, что ты мёрзнешь здесь внизу. — Слова словно вырываются из него. — И я не знаю… просто мне кажется странным, как легко ты врёшь, когда ты всегда говорил, что врать — это неправильно и что ты никогда никому не будешь врать. О чём это вообще? Джонатан врёт родителям Майка точно о таком же уже больше года. Майк врёт своим родителям постоянно. Майк много раз врал ему — о том, что они снова будут лучшими друзьями, что будут работать в команде, что он сожалеет о том, как плохо с ним обращался. — Я не врал тебе, Майк. Ты ведёшь себя так, будто я лично тебя обидел. Что-то меняется в лице Майка: взгляд тускнеет, уголок рта дёргается. Теплота прошлой ночи исчезла, и Уиллу вдруг становится невозможно представить, что она вообще когда-либо была. — Думаю, я просто не осознавал, насколько ты изменился. У Уилла падает сердце. Из всех людей на свете как Майк может говорить об изменениях? — Ты тоже изменился, Майк. — Ну, — в его тоне звучит нечто окончательное, — тогда, видимо, мы больше не знаем друг друга. — Видимо, да. Они смотрят друг на друга, и Уилл тысячу раз представлял этот момент — ещё тогда, когда думал, что они всё обсудят. Разговоры обо всех изменениях, которые с ними произошли, обо всём, что случилось.Но все было не так. Никогда так холодно. Он отказывается от плана переодеться и просто накидывает ещё один свитер. — Мне пора, — говорит он. — Так что, если у тебя нет ничего, кроме обвинений, отойди. Майк без колебаний отступает в сторону, лицо его непроницаемо. Уилл без колебаний проносится мимо. Он взбегает по лестнице и встречает в коридоре Джонатана. — Можем поехать? Сейчас? * Они едут до хижины на велосипедах.Во время дороги Уилл молчит.Сердце бешено колотится — смесь гнева и растерянности. Вчера вечером всё было нормально. Возможно, даже наметился какой-то прогресс. Как всё так быстро накалилось? Он бы объяснил Майку, зачем соврал, если бы тот просто спросил нормально. — Хочешь поговорить об этом? — окликает Джонатан, крутя педали рядом, проезжая мимо оголённых деревьев. — Нет. — Уилл даже думать об этом не хочет. Как только они прибывают в хижину, ему удаётся отвлечься. Мама буквально облепляет его, обнимает так, словно они не виделись месяцами. С зажжённым камином хижина уютна — как настоящий дом. В детстве дом Байерсов всегда был захламлён, но в своём роде упорядочен — так, что никто толком не понимал этой системы. Теперь, когда мама живёт с Хоппером, их два хаоса слились воедино, и ничто больше не имеет своего места. Но это успокаивает, ведь в доме Уилеров царит идеальная чистота, и Уилл постоянно боится оставить хоть крошку на столе. — Мы тут подумали, — говорит Эл, держа Уилла за руку, Пока они сидят за кофейным столиком. На столе стоит замороженный торт, который, видимо, начал оттаивать в момент отключения электричества — выглядит он немного размякшим. — Насчет отключения электричества. Странно, что нам не дают никакой информации, правда? Эл достаёт папку,лежавшею возле дивана на полу, — совершенно обычное место для неё — и раскрывает. Внутри несколько рукописных листов, набросков и фотографий людей, которых Уилл не знает. Мама Уилла, сидящая с другой стороны, тянется за одним из листков. — Мы, конечно, не уверены. Но хотели что-то предпринять. Просто на всякий случай. — Что это? — спрашивает Джонатан, беря другой листок. Уилл наблюдает, как тот прослеживает линии чего-то, похожего на диаграмму связей, в центре которой написано «ОТКЛЮЧЕНИЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА». — Мы подумали, что это может быть связано с вратами. Возможно, что-то выбралось из туннелей и повредило линии электропередач, — объясняет мама. — Это объяснило бы, почему никто ничего не говорит, — добавляет Хоппер. — Выбралось, — повторяет Уилл, и пульс учащается. Последние два дня он боялся именно этого — иррациональный страх, который он старался не допускать,что кто-то скрывается внизу, выслеживает его, находит в холоде. Этого достаточно, чтобы забыть о споре с Майком. — Мы этого не знаем, — говорит Джонатан, сразу замечая перемену в Уилле. — Военные следят за вратами. Ничего не может выбраться незамеченным, особенно не вызвав массовой паники. Не будем делать поспешных выводов. — Да, конечно. Может, просто оборвались линии или перегрелся автомат, — говорит Хоппер. — Мы просто хотим быть уверены. Джойс берется за руки Уилла, и ему не нравится её взгляд. — В любом случае, — говорит Уилл, впиваясь ногтями в ладони и стараясь говорить спокойно, — какой план? Вы хотите проверить линии или врата или… — Уже в процессе. — Эл протягивает ему фотографии. На них группа мужчин, которых Уилл никогда не видел. — Мама вырезала их из газет. Это все важные лица, которые могут знать что-то об отключении. Я за ними слежу. — И как успехи? — Пока безрезультатно. После ещё пары фраз за столом повисает тишина. Уилл чувствует где-то в глубине живота, что если бы не он, все уже делились бы своими теориями, но вместо этого они сдерживаются.Он ненавидит это — то, как они ходят вокруг него на цыпочках. — Мы просто хотим быть уверены, — снова говорит Джойс. — Кто хочет ещё торта? Позже Уилл наблюдает, как Эл, мама и Хоппер притворяются, что спорят на кухне. Здесь, в хижине, они ведут себя естественно, как будто нашли здесь своё место и стали целостной маленькой частью их семьи. — Я тоже завидую, — вздыхает Джонатан, опускаясь рядом с ним. — Знаешь,это жутковато,что ты читаешь мысли людей вот так. Джонатан смеётся.— Я могу делать это только с тобой. Уилл улыбается и снова смотрит в сторону остальных .— Мне уже тошно жить в доме Уилеров. Джонатан легонько толкает его.— Уверен, вы с Майком разберётесь. Уилл закатывает глаза.— Вылезь из моей головы, пожалуйста. — Прости. Когда садится солнце и они вспоминают, что уличные фонари не работают, Джойс заставляет их поторопиться. По пути обратно Уилл принимает решение: сегодня он не вернётся в комнату Майка. Честно говоря, он предпочел бы замёрзнуть насмерть. * На этот раз Уилл готовится к холоду. Он нагревает воду на походной плитке и наливает в кружку, опускает туда чайный пакетик, от которого идёт пар. Внизу он зажигает несколько свечей на столе, надеясь, что их слабое пламя хоть немного поднимет температуру в комнате. Сорок восемь часов без электричества сделали воздух тяжёлым — тот холод, что пробирается под одежду и остаётся там, прогрызая кожу до самых костей. Дыхание Уилла клубится в тусклом свете. Он заворачивается в два одеяла, дрожа, садится за стол, скрестив ноги, и пьёт чай, который остывает слишком быстро, пар ловит свет свечей. Перед ним лежит открытый блокнот для эскизов — жалкая попытка отвлечься, как от спора с Майком, так и,что важнее ,от того, что Эл и мама сказали ранее. Если они думают, что что-то выбралось из врат, то насколько, иррационально думать, что это что-то охотится за ним? И хотя Уилл не хочет признавать это прямо сейчас, последние две ночи с Майком помогали. Потому что теперь, когда он один в холодной, тёмной комнате, страх вернулся. Это глупо. Он не хочет зависеть от Майка. Он ничего от него не хочет. Он сжимает кружку в руке, чтобы согреться, и рисует всё, что приходит в голову. Сейчас он работает над домом. Каждые несколько линий он останавливается, чтобы растереть пальцы. Карандаш кажется неповоротливым в руке. Сначала он рисует очертания, линии, затем детали — форму двери, оконные рамы, линии на крыше. Когда Уиллу было тринадцать, он перестал рисовать на пару месяцев. Это было прямо перед снежным балом, когда он нашёл стопку рисунков в гостиной. Он спросил маму об этом, и она рассказала ему, как он лихорадочно рисовал все эти вены и ветви, создавая карту Хокинса, о которой он никак не мог знать. Он вздыхает, вырывает страницу и начинает заново. Отвратительное чувство — знать, что кто-то взял контроль над твоим телом. Уилл никогда больше не хочет испытать это. Он уже собирается вновь вернуться к рисованию, когда слышит тихий стук. Звук настолько приглушённый, что невозможно точно определить, откуда он — может, это скрип половицы наверху или древесины мебели. Уилл пристально смотрит в темноту лестницы. Или это дверь? Возможно, это Джонатан ,вдруг он решил составить ему компанию? Снова звук, и на этот раз он точно уверен: это стук. — Заходи, — зовёт Уилл.Голос напряжённый, челюсть сводит от попыток сдержать стук зубов. Дверь скрипит, затем слышны шаги по лестнице. В темноте Уилл различает гостя, только когда тот подходит ближе ,закутанный в толстый свитер, обхвативший себя руками. — Чёрт возьми, — бормочет Майк, останавливаясь посреди комнаты. Уилл смотрит на него, сжимая карандаш. Слова, которые они сказали друг другу всего несколько часов назад, молниеносно всплывают в памяти: «Думаю, я просто не осознавал, насколько ты изменился». — Здесь жутко холодно, — говорит Майк. — Как будто мы на улице. Он покачивается на пятках, натягивая рукава на ладони. Похоже, ему хочется сказать что-то ещё, но он сдерживается. Вместо этого он проходит по комнате, оглядываясь так, словно никогда раньше здесь не был. «Тогда, видимо, мы больше не знаем друг друга». Уилл наблюдает за ним, ожидая объяснений, зачем тот пришёл. Но их нет. — Ты рисуешь? — спрашивает Майк. — Что ты здесь делаешь? — голос Уилла звучит резче, чем он планировал. Майк пожимает плечами, взгляд скользит к блокноту. — Я думал, ты снова придёшь ко мне в комнату. — Он подходит ближе, наклоняется над столом. — Неплохо, — говорит он, указывая на рисунок. Уилл закатывает глаза. — Ты даже не понимаешь, на что смотришь. — Конечно понимаю. Это дом. — Это… Уилл останавливается. Вчера вечером он показал Майку свою уязвимость, и в тот момент это казалось правильным — Майк помог ему, был рядом. Но после сегодняшнего Уилл не уверен, зачем они вообще пытаются. И почему вдруг снова можно разговаривать, теперь, когда на улице темно? Майк, похоже, замечает его колебания. Он берёт стул и медленно садится за стол напротив Уилла. Подтягивает ноги к груди — неловко из-за их длины — и обхватывает их одной рукой, слегка дрожа. — Так что это? — настаивает он. Уилл смотрит на страницу. — Зачем ты здесь? — Просто спрашиваю. Прости. Ты не обязан мне рассказывать. — Нет, — бормочет Уилл. — Ты делаешь вид, будто сегодняшнего разговора вообще не было. Майк садится чуть прямее и покусывает губу. — А, да. Возможно, я переборщил. Прости. Уилл смотрит на него в замешательстве. И это всё? — Так что ты рисуешь? — Тебе-то какое дело? — Что? — Непонимание на лице Майка заставляет что-то внутри Уилла сорваться. — Мы ведь почти не разговариваем, Майк. — Уилл начинает рисовать случайные фигуры в блокноте: зигзаги и бесконечные круги. — Я имею в виду, мы толком не разговаривали месяцами. И, судя по всему, мы больше не знаем друг друга. Так что я не понимаю, зачем ты здесь. Эти слова заставляют Майка замолчать. Уилл хочет посмотреть на его выражение лица, но заставляет себя не делать этого, удерживая взгляд на странице. — А, да, — спустя некоторое время говорит Майк хриплым голосом. — Ты прав. Мне не стоило так говорить. Прости, что накричал на тебя. После прошлой ночи, после того, что ты мне рассказал… Я просто подумал, что ты не захочешь быть один сегодня. Уилл медленно качает головой. Это не совсем тот ответ, который он хотел,но только потому, что он задал не тот вопрос. Вопрос не в том: «Зачем ты здесь?». Вопрос в том: «Где ты был весь этот год?». — Мне не нужна компания, — сухо говорит Уилл, снова сосредотачиваясь на рисунках. Карандаш движется бесцельно, вырисовывая бессмысленные формы,трудно контролировать его из-за дрожи в руке.Ему надоело быть обиженным другом, тем, кто разочарован, кто вечно ждёт, ждёт, ждёт, пока Майк сам протянет руку. На самом деле было проще, когда Майк просто избегал его. — Прости, — снова говорит Майк. Очень тихо. На мгновение Уилл не уверен, за что именно Майк извиняется.За то, что спустился сюда? За то, что не спускался так долго? За их спор? Или за что-то другое? Наконец он поднимает взгляд и видит,что Майк смотрит на блокнот. Его плечи опущены, он выглядит почти побеждённым. От этого у Уилла сжимается грудь. Ему хочется взять свои слова обратно, но он знает, что не должен. Между ними тянется молчание. Наконец Уилл сдаётся, не в силах выдержать его ни секунды дольше. Он откидывается назад, глубоко выдыхая. — Я пытался рисовать. Просто случайные вещи. Но это было… трудно. Тёмные глаза Майка перемещаются с блокнота на лицо Уилла; его унылое выражение сменяется любопытством. — Почему? Горло Уилла сжимается. — Это глупо, — говорит он, не отрывая взгляда от страницы. — Помнишь, как я почти перестал рисовать на несколько месяцев, когда нам было тринадцать? Долгое время мне казалось, что это не я управляю карандашом. А сейчас, из-за холода, я просто… — Он замолкает, неопределённо жестикулируя, не уверенный, что вообще имеет смысл. Но краем глаза он видит, как Майк медленно кивает. — Как тогда, когда ты рисовал туннели. Ты не знал, что рисуешь, пока это уже не появлялось. Уилл закусывает внутреннюю сторону щеки. — Да. Вот, смотри. — Он перелистывает страницы блокнота, показывая Майку всё, что нарисовал за последний час. — Технически это просто случайные вещи, которые пришли мне в голову. Но вдруг это не просто случайный уличный фонарь, который я нарисовал по памяти, а он пытается показать мне какое-то место или что-то в этом роде? Майк изучает страницы. — Это уличный фонарь у моего дома, — говорит он, указывая. — А это кружка моей мамы. На ней те же дурацкие цветы. А это… Думаю, это уродливая расчёска Холли. — Дада, понятно. — Уилл смеётся, выдёргивая блокнот из рук Майка и встречая его улыбку — всё ещё слишком осторожную, чтобы быть насмешливой. Но смех застревает в горле, когда он понимает, что это первый их совместный смех за месяцы. Глаза Майка скользят по его лицу. — Это просто наброски вещей из дома. Вещей, которые ты знаешь. — Да, но… — Он вздыхает, руки слишком закоченели, чтобы нормально жестикулировать. — Что заставило меня выбрать именно эти вещи для рисования? Он однажды взял контроль над моим телом, все наши мысли были переплетены, и я просто не знаю, как быть уверенным, понимаешь? Майк откидывается на стуле. Его нижняя губа заметно дрожит, он засовывает обе руки в рукава. — Я могу подсказать тебе, что рисовать. — Что? — Тогда ты будешь знать, что это не твой или его мозг придумал это. Уилл прищуривается, но ему нравится, как Майк смотрит на него сейчас: застенчиво, с выражением, которое он так хорошо знает. В тусклом свете тот почти выглядит так же, как четыре года назад, когда они…были вдвое ниже ростом и в два раза ближе друг к другу. Вся обида, которую он испытывал ранее, растворилась в холодном воздухе. — Что же мне тогда нарисовать? - Спрашивает Уилл, поднимая брови и потирая руки, чтобы расслабить затёкшие пальцы. —Свечу? Уилл вздыхает. —Да, я сегодня уже семь раз рисовал эту дурацкую свечку. Он продолжает показывать Майк сказал, что это наброски, каждый из которых фокусируется на отдельной детали: на текстуре воска, на отражении в серебряном подсвечнике. «Ну, в комнате темно как в заднице, так что рисовать особо нечего». «Я как раз об этом и говорю». Майк продолжает оглядываться по сторонам, пока его взгляд не останавливается на его собственных коленях. Он молчит несколько секунд. Затем он поднимает взгляд, словно колеблясь, но слова всё равно слетают с его губ.—Ты мог бы нарисовать меня. Уилл моргает.—Тебя? —Да, то есть я здесь и я буду сидеть неподвижно. —Не думаю, что ты способен сидеть неподвижно. —А ты проверь. Уилл прикусывает нижнюю губу и смотрит на Майка. Было время, когда он постоянно рисовал Майка в тайных альбомах для рисования, которые прятал на дне ящика. Ему было всего восемь лет, когда он начал запоминать форму бровей Майка или узор его кудряшек, украдкой поглядывая на него в течение дня, чтобы ночью перенести это на бумагу. Глупый мальчишка, который и не подозревал, насколько опасными могут быть эти чувства. Он жалеет, что не остановил себя тогда, что не избавился от этих упрямых бабочек, поселившихся у него в животе. Но теперь уже слишком поздно. Печальная история, которая становится всё печальнее с каждым годом, когда он не может разлюбить Майка.Он понимает, что всё ещё смотрит на него, и моргает. —Я не знаю— говорит он, но уже тянется за карандашом. —Что ж, мне нравятся твои рисунки. И у меня есть время, — говорит Майк.Майк выглядит искренним, а Уилл думает о другом варианте ,где бы он мог переночевать сегодня. —Хорошо», — говорит он и склоняется над альбомом для рисования. Особенность портрета в том, что нужно наблюдать за объектом, который рисуешь. На первых нескольких линиях Уилл слишком сильно концентрируется на своих глазах, которые то и дело поглядывают на Майка. Он старается как можно реже поднимать взгляд, но потом, сосредоточившись на изгибе носа Майка, забывает о неловкости и просто смотрит. Он знает это лицо как свои пять пальцев. Это та самая копна кудрявых волос, по которой он всегда ориентировался, когда практиковался в рисовании волос. Это те самые тёмные глаза, которые помогли ему разобраться в отражении света. Это те самые губы, о которых он мечтал, хотя прекрасно знал, что это неправильно. Но это было единственное, что помогало ему сохранять рассудок в самые трудные времена. «Ну как всё прошло с твоей мамой и Эл?» Вопрос безобидный. И всё же каждое слово, которое они произносят, кажется незапланированным. Как будто они на самом деле не знают своих реплик, а просто импровизируют. —Эм. Всё было хорошо. Они... проводят расследование. — Расследование? — Они думают, что отключение электричества как-то связано с вратами.Эл шпионит за какими-то парнями, чтобы получить больше информации. — Ладно, эм. Думаю, лучше перестраховаться. Уилл старается не показывать, что пялится на губы Майка. По правде говоря, за последние десять лет он так часто на них смотрел, что, наверное, мог бы нарисовать их с закрытыми глазами. Однако при свечах свет действует иначе. Тени становятся темнее и глубже, а блики — чётче. Ему приходится полностью сосредоточиться — настолько, что он забывает, какие у него ледяные пальцы и что у него слегка стучат зубы. За последние годы Уиллу пришлось несколько раз корректировать своё представление о лице Майка. С каждым изменением в облике Майка ему приходилось узнавать что-то новое. Майк рос, его лицо становилось более чётким, изгибы сменялись прямыми линиями. Теперь, глядя на Майка, он замечает новые черты, которых не было в прошлый раз, когда он его рисовал. Его лицо стало более пропорциональным, брови — тёмными и выразительными, скулы — острыми, губы — полными. Когда Уилл снова поднимает взгляд, Майк неподвижен, в воздухе видно его дыхание. Уилл чувствует, как у него в горле пульсирует кровь. Он останавливается, только когда замечает, что плечи Майка дрожат. —Тебе холодно», — говорит Уилл. —Тебе тоже», — отвечает Майк, не двигаясь. —Тебе нужно лечь спать. —Ты не пойдёшь со мной наверх?» —Я… Но прежде чем он успевает ответить, Майк говорит —Я хочу посмотреть на рисунок. Уилл колеблется, рассматривая свою работу. Всегда трудно найти что-то хорошее в том, что он сделал, когда его взгляд сосредоточен на том, что можно улучшить. Но сейчас это не имеет значения. —Вот, — говорит он, кладёт альбом для рисования на стол и встаёт, чтобы взять одеяло и подушку. Не успевает он передумать, как уже оказывается у лестницы и оглядывается. Майк наклонился поближе к свече, изучая бумагу. Кажется, он внимательно изучает набросок, вникая в каждую деталь. Он ужасно молчалив. Уилл беспокойно переминается с ноги на ногу. Это что заметно по изгибу линий? Неужели на всей странице написано, как сильно он любит это прекрасное лицо? —Задуешь свечи, когда будешь уходить? Я пойду наверх первым. Храп мистера Уилера наполняет коридор. Уилл прокрадывается наверх и заходит в пустую комнату Майка. Свеча на тумбочке горит тускло. На неубранной кровати разбросаны комиксы. Уилл ложится на матрас, который всё ещё лежит на полу, и плотно закутывается в одеяло. Он прислушивается. Через минуту раздаются шаги. Скрипит кровать. Шелестит ткань. А потом —Мне очень нравится этот рисунок, — говорит Майк. Уилл смотрит, как мерцает свет свечи на стене. —Я и не знал, насколько ты хорош. Я имею в виду, что последняя картина, которую ты написал для меня, тоже была потрясающей, но…» Ох. Последняя картина. Уилл закрывает глаза. Он ненавидит думать об этом. В ней одним мазком собраны все его неудачи. Он вспоминает, как делал эти мазки, как мучительно долго прорисовывал детали, а потом торопился, чтобы картина высохла до того, как Майк прилетит в аэропорт. Он всё представлял, какое лицо будет у Майка, когда они снова увидятся. Честно говоря, удивительно, каким наивным он был. —По правде говоря, — тихо говорит Майк. Его голос звучит иначе, чем раньше, он погружён в свои мысли, как будто долгое сидение на одном месте дало ему время подумать. —Я никогда не понимал, зачем ты вообще написал эту картину. Уилл смотрит на стену, и у него сжимается сердце— И я знаю, что ты солгал об этом. По правде говоря, он уже не в первый раз поднимает эту тему. Когда Эл рассталась с Майком, он пытался поговорить об этом с Уиллом. Он обвинил его во лжи насчёт картины, а потом Уилл начал защищаться, и — это был, пожалуй, их последний настоящий разговор. После этого всё стало холодным и отстранённым. —Знаешь, я какое-то время злился, — продолжает Майк, обращаясь к пустоте между ними. —Я открылся тебе, рассказал о своих переживаниях, а ты просто... Ты как будто играл с моими чувствами, говорил мне то, что, по твоему мнению, я хотел услышать. Но от этого мне становилось только хуже. Ты заставил меня поверить, что Эл говорила тебе всё это, но это было не так. Она совсем не чувствовала этого. Мне было больно. Уилл понимает, что затаил дыхание, а внутри всё сжимается. Не в характере Майка так открываться. И в каком-то смысле Уилл всегда жаждал такой честности, но теперь он чувствует себя раздавленным её тяжестью. —И даже не из-за Эл. Я имею в виду, что у нас больше ничего не получалось, и это нормально. Она полгода лгала мне в письмах, и я просто… я думал, что единственный человек, которому я могу доверять и который не будет мне лгать, — это ты. Я думаю, или надеюсь, что это был первый раз, когда ты солгал мне в лицо. И ты так и не объяснил этого. Я до сих пор не понимаю. Наверное, именно поэтому я так остро отреагировал утром. Мне показалось, что тебе так легко врать, и это заставило меня задуматься, о чем еще ты лжешь. У Уилла скручивает желудок. Тишина между фразами Майка становится оглушительной, и Уиллу хочется ее заполнить, но он застывает на месте. —В любом случае. Я хотел сказать, что мне очень понравился твой набросок. Ты всегда заставляешь меня выглядеть … Я не знаю. Красивым. Ты очень добрый, когда рисуешь. "Это то каким я тебя вижу,"—хочет сказать Уилл. В спальне воцаряется тишина. Дыхание Майка прерывистое. —Прости, —выдыхает Уилл. Теперь все как в тумане, у него в голове. Гнев, который он испытывал ранее, исчез, уступив место чувству вины. Всё, что он помнит о прошлом годе, — это то, что Майк отдалился от него. Уилл всегда думал, что у Майка разбито сердце из-за Эл, и почему-то винил в этом себя. —Я не злюсь, — говорит Майк. — Я благодарен тебе за то, что ты сделал меня таким красивым. Уиллу требуется несколько секунд, чтобы понять, что он пошутил. Когда до него доходит, он не может сдержать смех, и Майк тоже смеётся. —Прости за ложь, Майк, — говорит он, надеясь, что по его голосу понятно, что он говорит искренне. —Утром я просто… от твоего отца у меня мурашки по коже, и я не хотел, чтобы он задавал вопросы о том, где я ночевал, поэтому я подумал, что будет проще солгать. Но ты прав, я… наверное, я уже не такой честный, как раньше. И прости, что я солгал о картине. Правда, я серьёзно. Пауза.Но ты всё равно не объяснишь, — шепчет Майк. И это правда. Уилл никогда не смог бы объяснить Майку, почему он сказал то, что сказал в том фургоне. Поэтому он молчит. Он слышит, как шуршит одеяло, и, клянется, что чувствует на затылке взгляд Майка, который всё ещё ждёт ответа. Но ответа нет. Потому что, как бы отчаянно Уилл ни хотел быть честным с Майком, он не может быть честным в этом вопросе. И в каком-то смысле это всегда возвращается к нему — весь этот стыд. Эти чувства были причиной каждой его лжи — лжи о картине и лжи за завтраком сегодня утром,и сколько бы лет ни прошло, он, похоже, не сможет от этого избавиться. В какой-то момент Майк снова оборачивается. Уиллу требуется много времени, чтобы заснуть. Он не знает, который час. В комнате темно, свеча почти догорела. Кто-то что-то говорил? Ему это приснилось? Что это были за слова? – Что-то теплое касается его. Колено Майка прижимается к его плечу. В полусне Уилл прижимается к нему, пытаясь согреться. Раздается тихое бормотание. —Уилл, проснись. Ты действительно замерз. Уилл едва может держать глаза открытыми. Ему только что снилось кукурузное поле или, может быть, рапс – что-то желтое. Он моргает, чтобы разглядеть Майка, стоящего на коленях на полу рядом с ним."Что?» — Что? — спрашивает Уилл, медленно и с трудом разжимая губы. — Ты разбудил меня, стуча зубами. Голос Майка звучит тихо и близко. Он чувствует на своем лбу руку, теплую и мягкую. У них есть негласное правило — не прикасаться друг к другу. Оно действует уже почти год — оба остро осознают необходимость держаться как можно дальше друг от друга. Именно поэтому Майк никогда не хочет сидеть рядом с ним на диване во время вечерних кинопросмотров с остальными. —Почему у тебя такая тёплая рука?— Бормочет Уилл, всё ещё не понимая, почему они не спят. —Не знаю. Давай. Залезай сюда. —Что? — На полу слишком холодно. Ты не согреваешься. Нам не следовало проводить все это время в подвале. Уилл еще не совсем понимает, что происходит, но Майк уже тащит его вверх, держа за руки. —Майк, нет. Мне это не нужно. —Почему ты все так усложняешь? —Там слишком узко... —Это двуспальная кровать. Здесь достаточно места. —Нет, мне это действительно не нужно. —Уилл, пожалуйста. Его голос звучит не резко, а умоляюще. Он измотан. Уилл позволяет поднять себя. Матрас прогибается под его весом. Он тёплый — Майк спал на этой стороне кровати. Уилл вздыхает и сразу же расслабляется. «Мы можем поменяться одеялами. У меня все теплое. Вот.» В тот момент, когда он чувствует, как одеяло Майка накрывает его дрожащее тело, Уиллу хочется плакать – такое оно теплое. Майк поднимает подушку и одеяло Уилла с пола и перебирается на другую сторону кровати. Натянув одеяло Майка до подбородка, Уилл прерывисто выдыхает. Его тело начинает оттаивать, мышцы расслабляются одна за другой. Он не может выразить словами, как приятно чувствовать тепло. —Это, — начинает он. Затем, рискуя показаться жалким, он добавляет:— действительно приятно. Майк устало усмехается, его голос звучит сдавленно. —Значит, внутренний голос не велит тебе поскорее вернуться в холод? —Нет. Уилл закрывает глаза и чувствует, как к нему возвращается сонливость, веки тяжелеют. — Думаю, я в безопасности. — Так и есть.Ты в безопасности, — успокаивает его Майк. Его голос звучит тихо и мягко. И в кои-то веки Уилл ему верит.