Мертвенно-красный

      Набросив на плечи халат, молча показываю донорам сидеть смирно. Кто бы ни ломился ко мне в такой час, ему придётся подождать. Через пятнадцать этажей охраны никто посторонний бы сюда не пробрался, подозреваю, что это кто-то из семьи.       Оказавшись в просторной прихожей, бросаю беглый взгляд на экран электронного глазка. Лицо моё невольно искривляется, полное неприязни.       — Мне жаль, мальчики, — громко вздыхаю я, — но на сегодня аудиенция окончена.       Если пришёл мой брат — это надолго. Надолго и крайне занудно. Не особо заботясь о своём внешнем виде, делаю три оборота ключом в замочной скважине, и тяжёлая дверь беззвучно распахивается.       Натягиваю на своё окровавленное лицо самую естественную улыбку, на которую вообще способна в данной ситуации, за мгновение до того, как стоящий напротив вампир сможет лицезреть меня полностью.       — Дмитрий! — восторженно восклицаю я, — рада тебя видеть! Ты как раз вовремя, — почти выплевываю последние слова.       Дмитрий, облачённый в тёмно-синий костюм-тройку, молчит, оценивающе оглядывая меня верху вниз, после чего бросает взгляд мне за спину, где застёгивают последние пуговицы на своих рубашках мои сегодняшние доноры.       Уголок его рта едва заметно подрагивает, стремясь окрасить его весьма симпатичную мину глумливыми оттенками, но он сдерживается. Ровно настолько, чтобы я всё же заметила это.       — Здравствуй, сестра, — наконец отвечает он мне.       Его аристократичные длинные пальцы скользят по моей руке, после чего губы Дмитрия накрывают тыльную сторону моей ладони в коротком поцелуе.       — Не помешал? Вижу, ты трапезничала.       Да он издевается.       — Вовсе нет, мы как раз заканчивали, — я снисходительно отмахиваюсь, пытаясь унять клокочущее желание оторвать своему названному родственнику его башку с зализанными назад русыми волосами, ведь я даже ни разу не кончила, — ну и по какому важному делу ко мне пришёл мой любимый брат?       Я кокетливо улыбаюсь, накручивая на палец рыжий локон. Руку, которую он целовал, хочется помыть скипидаром.       Он вновь не торопится с ответом, с пренебрежением косясь на юношей позади меня — ждёт, пока они уйдут. Вампир, отвечающий за безопасность всей страны, никогда не станет рассуждать о внутренних вопросах при посторонних.       Двое доноров учтиво кивают Дмитрию и останавливаются рядом со мной в коридоре. Я улыбаюсь им, беря из ящика винтажной тумбочки заранее заготовленные красноватые купюры крупного номинала, на одной стороне которых изображён Отец, а на другой Большой театр.       Накидываю пару сверху, с удовольствием наблюдая, как в глазах юношей поблёскивает жадность — человеческая порочность в таких мелочах кажется мне будоражащей и одновременно вызывает некое подобие жалости. Когда они выходят, я мило машу им рукой вслед, провожая.       Поворачиваюсь к Дмитрию, и мой шёлковый ажурный халат как будто случайно ниспадает с моего плеча, обнажая бледную, местами покрытую уже засохшей кровью, кожу.       Конечно, это не ускользает от Дмитрия — я почти физически ощущаю, как он пожирает меня своими тёмно-синими глазами. Даю руку на отсечение: он хочет трахнуть меня ещё с того момента, как я появилась близ Отца 50 лет назад.       Надеюсь, мысли о совокуплении со мной заставят его говорить более вкрадчиво и по делу, от его нудных размеренных речей о политике у меня сводит зубы.       — Что-то не так? — наигранно обеспокоенно спрашиваю я, вынуждая Дмитрия оторвать от меня свой хищный взгляд.       — Нет, — едва заметно спешивается он, и я понимаю, что тоже застала его врасплох. Прекрасно, жаль, что ненадолго, — позволишь войти? Не пристало нам вести беседы через порог.       Самообладания у него не занимать — грустно, но закономерно. В конце концов, он примерно на век старше меня. Благо, он мужчина, а всем мужчинам тяжело совладать со своими низменными желаниями, даже если они уже дряхлые старики с обвисшими яйцами. Впрочем, это совсем не про Дмитрия — он выглядит превосходно.       Его точеный аристократичный профиль вполне может вскружить голову какой-нибудь девице, а слегка близко посаженные глаза с хитрым прищуром придают его образу некий мистический флёр.       — Ох, ну, конечно, — я жестом приглашаю его в квартиру, — прошу меня простить, где мои манеры? — ехидничаю я, продолжая улыбаться так, что сводит скулы.       Статная фигура выше меня почти на голову проскальзывает внутрь моего жилища и по-свойски усаживается на диван, откидываясь на спинку. Вымеренным коротким движением он расстёгивает две верхние пуговицы своей небесно-голубой рубашки и бросает на меня выжидающий взгляд. Хлопает по обивке рядом с собой ладонью, приглашая присесть рядом.       Поведя оголённым плечом, я прикрываю дверь, и направляюсь к Дмитрию. Присаживаюсь рядом с ним, вопросительно выгибая бровь.       — Ты должна привести себя в порядок перед дневным выступлением, — этот назидательный тон выводит меня из себя, — хорошо, что ты уже закончила свои… — он на секунду замолкает, обдумывая следующее слово, — развлечения. Зная тебя, ты можешь слишком увлечься.       — Дмитрий, если бы я знала тебя чуть хуже, подумала бы, что ты завидуешь, — игриво ухмыляюсь я, будучи уверенной в том, что это именно то, что он испытывает.       Он мерзкий по натуре, но внешне вполне привлекательный, может, я даже переспала бы с ним разок-другой, если бы его вялый дружок был в состоянии подняться без помощи инъекций адреналина. Хотя сомневаюсь, что такой самодовольный кретин смог бы удовлетворить мои аппетиты в постели.       Я откладываю эти размышления в сторону, когда он вновь открывает свой рот.       — Вот как? — не отрывая от меня взгляда, он скользит большим пальцем по моим губам, влажным от крови и слюны, и медленно проводит им по собственным, пробуя на вкус, — ты же в курсе, как важно это выступление? Ситуация в стране оставляет желать лучшего. Пока ты здесь ужинала, полиция нашла очередной изувеченный труп нашего собрата в глубине человеческих трущоб.       — Прискорбно слышать, — на самом деле мне совершенно плевать, — выходит, твоя система дала трещину?       Глаза Дмитрия, обычно прикрытые густыми серыми ресницами, округляются от вспыхнувшего негодования. Я бью в самую больную его точку — в его самомнение, подвергаю сомнению его до сих пор безупречную работу в правительстве.       — Я делаю для этой страны всё, — отчеканивает он, стараясь не подавать виду, но от меня не может ускользнуть смена его настроения, — для нашей семьи, для вампирской расы, — Дмитрий отворачивается от меня и моментально возвращает своему голосу нейтральный тон, — но я не могу идти против Отца, ты ведь и сама знаешь. Его методы… сейчас слишком мягкие, люди за столько лет почувствовали вседозволенность. Стоило держать их в узде, а не идти на уступки, ты не считаешь?       Слово «люди» Дмитрий всегда говорит так, будто пробовал на вкус что-то неприятное.       — Кто я такая, чтобы перечить решениям Отца? — я придвигаюсь к брату, укладываюсь на бок и склоняюсь над Дмитрием так, чтоб кончики моих волос щекотали оголённый верх его груди и шею, — к тому же, люди — это основа нашего общества, самая многочисленная группа населения, обеспечивающая всю вампирскую элиту, — я говорю заученными фразами, — ну и, конечно же, наша пища. Не будь людей — вся система развалится, а мы умрём от голода.       — В твоих словах есть доля правды, сестрёнка, — какое пренебрежительное слово, — но нельзя позволять им слишком многого, как это сейчас делает Отец. Ты видишь, к чему это привело. Наших собратьев жестоко убивают прямо в черте города. Кто это делает? Очевидно: люди. Некоторые из них никогда не смирятся с тем, что не они господствуют в этом мире. Но вместо закономерно решительного ответа на такой произвол, что мне дозволено делать? Не сеять панику и аккуратно, почти незаметно, искать источник наших бед.       — Если сейчас ещё сильнее прижать людей, они выйдут на улицы. А потом начнут стрелять. И получишь ты не порядок, а гражданскую войну.. А ведь мы только пришли к некому подобию взаимопонимания…       — Ты говоришь, как он, — Дмитрий поднимается с дивана и встает прямо передо мной, — любое восстание можно подавить, если действовать решительно, а не мямлить.       — Я делаю и говорю то, что мне скажет Отец, — холодно отвечаю я, глядя на него снизу вверх, — взамен я хорошо живу и ни в чём не нуждаюсь. Большего мне не нужно.       — Среди элит также растёт недовольство. Скоро всё твоё благополучие может исчезнуть, если так продолжится…       — Отец этого не допустит, — я прерываю его на полуслове, — Дмитрий, у меня нет желания лезть в эти политические игры. Как ты и сказал, — я поднимаюсь вслед за ним, и, проводя рукой по его крепкому плечу, направляюсь в ванную, — мне нужно готовиться к важному для всех нас выступлению.

***

      Чёрный наглухо тонированный автомобиль бизнес-класса неспешно катится по перекрытым улицам центра Москвы. Разномастные фасады исторических зданий сменяют друг друга один за другим, идеально вымытые и очищенные от всякого мусора улицы центра неестественно пусты.       Я сижу на заднем сидении, вальяжно вытянув ноги, обутые в белые кожаные ботфорты с острыми носами. Вожу ладонями по мягкому меху своей новенькой длинной шубы из снежного барса, поглядывая в окно сквозь линзы солнцезащитных очков — без них я бы не смогла внятно связать двух слов от острой боли в глазах.       Забавно, как потенциально опасное дневное выступление, выдаваемое за акт терпимости и преданности людям со стороны вампирского сообщества, каждый раз превращается в тщательно отрепетированный фарс с оцеплением и сотнями вооружённых наблюдателей по периметру. Мнимая близость к народу, которая, как ни странно, продолжает работать из года в год.       Глубоко вдыхаю запахи дорогого кожаного салона, чтобы настроиться на нужный лад. Привычно тереблю золотой крестик на своей шее, вдавливая объёмную фигурку распятого Христа в подушечки пальцев. Я не страдаю боязнью сцены, но, тем не менее, терпеть не могу произносить подобного рода публичные речи. По большей части из-за того, что мне совершенно претит тратить свое драгоценное время на что-то, что меня не интересует и не касается.       Единственное приятное, что я предвкушаю — это то, как многие по ту сторону трибун с изумлением и восхищением будут смотреть на меня в то время, когда я театрально стану произносить заранее выученную, написанную кем-то другим воодушевляющую речь.       Мои бурные фантазии о предстоящем аттракционе тщеславия прерывает появившаяся в поле зрения пустая автобусная остановка. Прищуриваю глаза и провожаю её взглядом, успевая прочесть на одной из её стеклянных стен призыв: «ХВАТИТ КОРМИТЬ ПАРАЗИТОВ».       Работники коммунальных служб с отчаянным остервенением скребут по стеклу металлическими шпателями, но тщетно, надпись всё ещё прекрасно читается. Я хмурюсь: дела стали хуже.       Нечто похожее первый и последний раз мне выдалось наблюдать во время перестройки, когда люди противились одной мысли о том, что они далеко не вершина пищевой цепочки. Впрочем, бурные возмущения потухли так же быстро, как и начались, когда до большинства дошло, что встать на эту самую вершину вполне реально, если соблюдать определенные правила.       За следующим поворотом показывается главное здание Центрального Банка Крови, в который выстроилась очередь из доноров, тянущаяся с соседней улицы. Хорошо. Пока ещё помнят, с какой стороны у бутерброда масло.       За кулисами царит привычная суета, до выступления остаются считанные минуты, работают гримёры, охрана, звукорежиссёры. Молодая человеческая девушка аккуратно поправляет полы моей шубы, пока я подкрашиваю губы неизменной алой помадой, глядя в позолоченное карманное зеркальце. Девушка поднимается с корточек и принимается поправлять тонкий чёрный проводок наушника на моём вороте.       Чувствую, как дрожат её пальцы от волнения — мне льстит такой трепет, хоть я и просто стою на месте. Периодически она задерживает на моём лице взгляд дольше, чем то позволяет приличие, полная уверенности, что я не замечаю этого. Конечно, я замечаю. И принимаю это как должное.       Я громко цокаю языком, когда ассистентка неловким движением цепляется за выбившуюся прядь моих волос, тут же отдергивает руки и на глазах бледнеет, не в силах даже извиниться от сковавшего её страха. Хмурюсь и коротко машу рукой, жестом приказывая ей удалиться с глаз моих долой — она тут же подчиняется и исчезает, виновато склонив голову. Уверена, выйдя наружу, она расплачется от досады, теребя свою нелепую тонкую косичку.       — Тридцать секунд, — негромко произносит мужчина в гарнитуре, сверяясь с планшетом.       Пора выходить к гудящей толпе.       Первый идёт Отец — глава государства. Мы с Дмитрием за ним, позади на полшага: брат справа, я слева.       Выйдя из-за кулис, первые секунды я не вижу ничего, кроме ослепляющего дневного света, усиленного вспышками фотокамер. Благо, за тёмными кутюрными очками не видно моих почти полностью закрытых сморщившихся глаз. Физически ощущаю, как вся моя вампирская мощь улетучивается под лучами светила — как назло, день сегодня не по сезону солнечный.       Как следует проморгавшись, вижу, как Отец встаёт за массивную кафедру из чёрного камня и серебристым гербом России на внешней стенке. Толпа напротив стихает, когда он наклоняется ближе к микрофону и прокашливается.       Его длинное тёмно-коричневое пальто с густым пушистым меховым воротом колышется от лёгкого ветра. За все годы рядом с Отцом я почти всегда наблюдала его именно в таком образе: этому пальто он изменяет лишь в летний зной. В остальное время оно неизменно сопровождает его, будто стало такой же частью образа. Лишь меховой воротник то появляется, то отстёгивается в межсезонье.       По обе стороны от сцены уже расположилась правительственная верхушка. Почти все — вампиры. На таких постах редко встретишь человека: не потому, что людям закрыта дорога наверх. Просто на самой вершине слишком заманчиво отказаться от дряхлости и смерти. Длинные пальто, застёгнутые до самого горла, тёмные перчатки, солнцезащитные очки самых разных форм и размеров. Съезд скорбящих вдов и вдовцов — ни больше, ни меньше.       Хочу усмехнуться, но сдерживаю себя, переводя взгляд на разношерстную толпу прямо перед собой: в отличие от чиновников, почти все они — обычные смертные. Правда сейчас, под солнечным светом, между нами не так уж много различий. По крайней мере, точный выстрел одинаково эффективно нейтрализовал бы и человека, и вампира.       Хорошо, что со всех сторон нас окружает плотное кольцо охраны, а всех прибывших на площадь тщательно досматривают силовики со спецоборудованием.       — Граждане России, — приветствует всех Отец своим загрубевшим и скрипучим от прожитых столетий голосом, который, однако, звучит столь размеренно, что будто гипнотизирует и усмиряет каждого слушателя своей мощью, — рад видеть, что сегодня здесь собрались и люди, и вампиры. Тревожные события нарушают покой нашего общества последние недели. Благодарю каждого из вас, кто присутствует здесь лично и кто смотрит это с экранов телевизоров. Сегодня мы собрались не только для того, чтобы обсудить происходящее в нашей стране, но и чтобы ответить на вопросы, которые волнуют всех без исключения. Государство видит происходящее. Государство работает. И государство не позволит страху управлять нашим будущим. Однако, прежде чем я обращусь к вам, я хочу предоставить слово тем, кому уже много лет целиком и полностью доверяю защищать нашу страну и служить ей, — он слегка поворачивается в сторону сына и коротко кивает, приглашая его за кафедру, — Дмитрий.       Дмитрий неспешно меняется с Отцом местами. На площади становится совсем тихо.       — Последние недели оказались тяжёлым испытанием для всех нас, — он делает паузу, оглядывая толпу перед собой, — в разных регионах страны были совершены жестокие убийства представителей вампирского сообщества. Каждое такое преступление расследуется. Я подчёркиваю: каждое. Я лично контролирую ход следствия и обещаю вам: виновные будут найдены. Но сегодня я хочу попросить каждого из вас не поддаваться страху, ведь именно паники добиваются те, кто совершает подобные зверства. Им нужно, чтобы мы начали видеть врагов друг в друге. Государство сильнее любой преступной группы. Мы уже располагаем важными сведениями, которые позволяют значительно приблизиться к организаторам этих нападений. Прошу вас сохранять спокойствие, доверять правоохранительным органам и не становиться распространителями слухов. Мы восстановим порядок — это моя прямая обязанность. Благодарю за внимание.       Они вновь меняются местами с Отцом, люди на площади начинают переговариваться между собой, но не успевают повысить уровень обсуждений до галдежа. Кто-то недовольно кривится после сказанной речи, кто-то с замиранием внемлет каждому слову, единицы презрительно отворачиваются и уходят.       — Благодарю, Дмитрий. Государство невозможно сохранить одной лишь силой. Любой порядок начинается с доверия. Именно поэтому сейчас я хочу предоставить слово своей дочери. Пусть не кровной, но за долгие годы ставшей частью семьи, неизменно преданной ей, государству и общему делу. Благотворительные программы, общественная деятельность, вопросы взаимодействия между людьми и вампирами — лишь малая часть того, чем она занимается каждый день. Цесаревна Зоя.       Отец уступает место у микрофона мне. Я вздергиваю нос выше, и, гулко стуча набойками каблуков по дощатому полу сцены, встаю за кафедру. Стоит мне чуть приблизить лицо к микрофону — и яркий солнечный отблеск от золотого купола собора ударяет мне прямо в глаз. С трудом сдерживаюсь, чтобы не взвизгнуть от острой боли, но на самом деле я способна вытерпеть намного больший дискомфорт: за долгие годы работы на Отца мне довелось побывать в огромном количестве весьма неприятных ситуаций.       Понимаю, что ещё немного — и моя пауза перед началом речи станет через чур длинной. Набираю побольше воздуха в лёгкие, чтобы не прерываться на вдохи посреди вызубренных предложений:       — Приветствую вас, дорогие сограждане, — звукорежиссёр сегодня работает на славу, мой голос звучит невероятно мелодично и завораживающе, — Каждый раз, выходя к вам, я вспоминаю, что наша страна стала такой сильной лишь потому, что люди и вампиры научились жить рядом. Да, мы разные. Но мы едины, и дом у нас один. Сегодня многим страшно. Кто-то переживает за своих близких. Кто-то боится выходить на улицу. Кто-то уже потерял своих близких. Я хочу, чтобы каждый из вас знал: ваше горе не остаётся незамеченным. Государство не делит боль на человеческую и вампирскую. Любая потеря — это потеря для всех нас. Сейчас особенно важно не позволить ненависти пустить корни в наших сердцах. Те, кто пытается разобщить, столкнуть лбами людей и вампиров, хотят разрушить не только государство. Они хотят разрушить наше будущее. Мы не должны идти на поводу у террористов. Спасибо.       Доносятся редкие аплодисменты — в разы меньше, чем обычно я слышу в ответ на свои до умопомрачения трогательные и воодушевляющие речи. Либо мой спичрайтер вконец исписался, либо люди и вправду не на шутку взволнованы происходящим.       Нечто круглое и увесистое с отвратительным чавканьем ударяется о моё бедро и растекается бесформенной склизкой кляксой по белоснежному меху в тот самый момент, когда я оказываюсь в паре сантиметров от Отца, вновь уступая ему место за кафедрой.       Короткие охи слышатся из толпы, а затем всё вокруг погружается в тревожную тишину. Всего на мгновение. Красная жижа пробирается внутрь, пачкая белые ворсинки купленной мною лишь позавчера шубы. Шкурка брошенного помидора падает к моим ногам, я провожаю её взглядом, а затем перевожу его на среднего возраста мужчину с перекошенным от злобы лицом в третьем от сцены ряду.       Силовики и личная охрана уже берут его на мушку, готовые произвести выстрел, люди вокруг в ужасе расступаются в стороны, в страхе расталкивая друг друга, но Отец поднимает правую руку вверх, давая служащим понять: не нужно. Дула табельного оружия опускаются к земле, а мужчина, понявший, что жизни его в данный момент ничто не угрожает, находит в себе достаточно наглости, чтобы начать кричать:       — Да что ты несёшь?! — он окидывает всех присутствующих на сцене презрительным взглядом, — Вы что все несете такое?! Мы для вас просто мясо! Живые банки крови! — его глаза неестественно выпучиваются, — Почему вы говорите только об убитых вампирах?! Люди тоже исчезают! Каждый день исчезают! Кто-нибудь вообще их ищет?!       Несколько людей в полицейской форме предпринимают тщетные попытки поскорее добраться до новоиспеченного революционера сквозь плотную толпу начинающих паниковать людей. Я до боли и зубного скрежета сжимаю челюсти, борясь с желанием оторвать его облысевшую голову и сыграть ею в футбол.       Как же досадно, что времена, когда подобное мне было дозволено на постоянной основе, давно прошли. Теперь Отец предупреждающе еле заметно бьёт меня по плечу, и я вынуждена продолжать улыбаться, будто ничего не случилось. Потому что так надо.       — Неделю назад пропал мой племянник, Федя! Кто его искал?! Никто! В полиции сказали, что он, наверное, связан с террористами! Да он всю жизнь на заводе проработал! На вас пахал! На вас, упырей! Изображаете из себя благодетелей, — он поворачивается к толпе, вдоволь насмотревшись на сморщившиеся в презрении лица вампирских чиновников, — а вы им верите! Верите, что они нас считают равными себе! Вздор!       Крепкие служители правопорядка, наконец, достигают своей цели, и, хватая нарушителя спокойствия под руки, принимаются тащить его прочь.       — Отпустите меня, ироды! — он рваным движением высвобождается из левого рукава своего дешевого, пожелтевшего от старости пуховика, и грубо хватает невзрачную женщину из толпы за грудки, — Наташа! Ты здесь! Твоя крёстная тоже пропала! Полгода прошло, кто-нибудь озаботился этим?! Кто-то искал её?! Созывал федеральные каналы для заявлений о пропаже людей?! Скажи же им! — полицейский с трудом отрывает его от молчащей женщины и заламывает мужчине руку, отчего тот вскрикивает, но затыкать свой рот, по всей видимости, не собирается, — молчите! Молчите дальше, пока не придут за вами или вашими детьми! А когда придут — уже поздно говорить будет! За всеми нами придут!       Он кричит что-то ещё, неразборчиво, когда его закидывают в автозак, а дверь за ним с грохотом захлопывается.       Наконец-то. По ощущениям эта животрепещущая сцена длилась целую вечность. Совершенно отвратительная истерика, и, что ещё отвратительнее — кажется, нам вовсе не на руку то, что её лицезрело такое количество граждан. Но я не позволяю тревоге охватить мой разум. Уверена, у Отца уже есть готовое решение для сложившейся ситуации. А мне, как и всегда, просто нужно будет сделать то, что потребуется.       — Благодарю вас, — голос Отца, доносящийся из динамиков, вновь заставляет толпу затихнуть, — сегодня мы услышали разные слова. Слова о надежде. О страхе. О боли. О будущем. Мне нечего добавить к сказанному моими детьми. Я лишь хочу, чтобы каждый из присутствующих здесь понял одну простую вещь: ни одно государство не существует само по себе. Его создают люди. И его же могут разрушить люди — если позволят ненависти стать сильнее разума. Мы пережили тяжёлые времена, мы пережили войны. Голод. Первые годы сосуществования, когда казалось, что люди и вампиры никогда не смогут жить бок о бок. Мы смогли доказать себе и друг другу, что ошибались. Нам удалось построить страну, в которой это стало возможным. Я всегда считал это главным делом своей жизни. Однако ни одна эпоха не длится вечно. Ни один правитель не должен считать, что только он способен удержать государство от падения. Время требует новых решений. Новых взглядов. Новых людей, способных взять на себя ответственность за судьбу страны.       Мои глаза медленно округляются, я начинаю чуять неладное, но пока ещё не могу быть уверена в своих опасениях полностью.       — Поэтому... Я принял решение оставить пост главы государства.       Моё сердце пропускает и без того редкий удар, уголок рта предательски дёргается, но я продолжаю улыбаться, будто не готова прямо сейчас начать трясти его за плечи и спрашивать, какого хера он творит?!       — Не сегодня. Передача власти — слишком серьёзный процесс, чтобы превращать его в жест или красивый символический поступок. Государство не терпит поспешности. В ближайшие недели мной будет назначен преемник, которому я передам все полномочия главы государства. До этого момента правительство продолжит работу в прежнем режиме. Я прошу каждого из вас сохранять спокойствие. Не поддаваться страху. Не поддаваться ненависти. И не позволять тем, кто мечтает посеять между нами вражду, добиться своей цели. Мы слишком многое пережили вместе, чтобы позволить разрушить всё построенное. Ещё раз благодарю за внимание.       Последних предложений я почти не слышу, только кошусь на Дмитрия, пытаясь найти в нём поддержку, но тщетно. Он единожды бросает на меня непринуждённый взгляд, будто только и ждал подобных новостей.       Ну, конечно. Ведь он уже давно подсиживал Отца и метил на его место. Похоже, его мечте скоро суждено будет сбыться, а мне не останется ничего иного, кроме как прислуживать этому самодовольному засранцу.       Когда мы заходим закулисы, улыбка, наконец, спадает с моего лица.