Глава 4. Зоя
6 июля 2026 г., 18:47
В квартире непривычно тихо: ни музыки, ни доноров, ни сладострастных стонов. Прошла уже неделя с момента выступления на площади. Неделя с момента, как в моей жизни стало одной головной болью больше.
По федеральным каналам по сей день бесконечно прокручивают запись речи Отца, моё лицо на этих записях мелькает чересчур часто — больше, чем мне бы этого хотелось. И если для новостных телепередач цензура постаралась вырезать момент с расквасившимся об мою новую шубу помидором, то в интернете этот постыдный момент моего выступления не репостнул разве что ленивый.
Подхожу к окну в гостиной и опасливо отодвигаю край портьеры, будто боюсь, что кто-то может наблюдать за мной с той стороны. Глупость. Притягиваю ко рту бокал с уже остывшей багряной гущей и делаю небольшой глоток, оглядывая окрестности.
В последние дни выходить на улицу не хочется от слова совсем: заявление Отца вызвало бурную реакцию у общественности, провоцируя различного рода стычки и попытки созвать малочисленные митинги. Конечно, все они были и будут разогнаны в самом своём зачатке, однако, такая обстановка снаружи моей уютной и роскошной крепости меня ни капли не воодушевляет.
Я уже не раздражаюсь, когда Дмитрий в очередной раз оказывается на моём пороге — в последнее время он зачастил с визитами. Жестом приглашаю его внутрь и тоскливо растекаюсь на большом мягком кресле с велюровой обивкой, отставляя почти допитый бокал на миниатюрный журнальный столик справа.
— Вижу, ты не в настроении, — с беззаботной улыбкой констатирует он, садясь на диван напротив меня и упираясь локтями в колени.
— С чего бы мне быть в нём? — я раздраженно фыркаю, — зачем пришел? Поболтать? Я же просила не беспокоить меня почём зря.
Я осекаюсь, понимая, что, вероятно, разговариваю сейчас со своим будущим царём. Как бы не было тошно от этой мысли, но мне стоит быть с ним более учтивой, если я хочу сохранить своё положение.
Что ж, если мне придётся пресмыкаться перед кем-то, вроде Дмитрия — пусть будет так. Я ни на что не променяю свой статус и достаток, пускай даже придётся поступиться собственным достоинством.
— Прошу меня простить, брат, — покорно опускаю взгляд и тяжело вздыхаю, давя из себя максимальную удрученность, — все эти события совершенно выбили меня из колеи.
Он тихо усмехается. Слишком тихо и без нотки самодовольства. Будто проявляет ко мне снисхождение и… сочувствие? С чего вдруг? Сомневаюсь, что он не осознаёт своего нового превосходства надо мной. Быть может, я совсем разучилась считывать чужие эмоции, находясь в постоянном напряжении последние дни?
— Вообще-то я к тебе по делу, сестра, — говорит он, выдержав паузу, — Отец просил передать тебе поручение. Как всегда: без лишнего шума. Он не знает, кому сейчас можно доверять. Кроме тебя, разумеется.
— Почему не передал лично?
— Он уже покинул дворец. После заявления ему необходимо решить слишком многое, — он чуть склоняет голову на бок, излишне пристально осматривая меня с ног до головы, и замирает, когда наши взгляды соприкасаются, — так что он просил передать тебе письмо.
Дмитрий достаёт конверт с дворцовой печатью из внутреннего нагрудного кармана своего пиджака и протягивает его мне, не прерывая зрительного контакта. Я начинаю ощущать себя не в своей тарелке: я привыкла к исходящему от него самодовольству, напыщенности, гордыни, но сейчас что-то иначе.
Впрочем, возможно, он и сам в смятении: когда подобные перемены, пусть и желанные, обрушиваются на тебя снежным комом — это может сконфузить даже кого-то, вроде Дмитрия. А, возможно, он просто, наконец, может позволить себе перестать соревноваться со мной — он уже выиграл.
— И давно пропал этот информатор? — чисто механически уточняю я спустя пару минут, изучив содержание письма, потому что на самом деле это фактически не имеет для меня значения.
Очередная грязная работа для Отца. Вероятно, пропавший информатор уже давно убит и гниёт в одной из канав на границе со Свободными Землями. Что ж, если Отцу угодно, чтобы я в очередной раз запачкалась, выполняя его поручение — пусть будет так. В конце концов, учитывая ситуацию в Москве, я буду даже рада провести несколько дней в полном одиночестве, подальше от этой городской суеты и тревожного ожидания чужих решений.
— Почти сразу после выступления Отца. Думаю, его настигли мятежники, однако, Кирилл никогда не подводил и всегда был в состоянии выбраться из любой задницы, так что следует проверить, не оказался ли он в плену. Он знает слишком многое, — Дмитрий делает паузу, широким жестом поправляя выбившуюся из зачёсанной назад массы волос прядь, — ну и, конечно же, нужно проверить, не нарыл ли он какой полезной информации о террористах, которую не успел вовремя нам передать.
— Это всё? — поднимаясь на ноги уточняю я, откладывая письмо на столик близ бокала и не желая более тратить ни минуты своего времени на пустую болтовню.
Дмитрий встаёт вслед за мной, расправляя чуть смявшийся костюм руками:
— Не теряй времени, начинай собираться уже сейчас, чтобы к приезду Отца успеть вернуться в Москву с новостями.
Мне не нужно повторять дважды: в письме сказано то же самое, но Дмитрию болезненно важно, чтобы последнее слово всегда было за ним. Я бесстрастно киваю, провожая его к выходу.
— Отправлюсь после заката, — я уже начинаю закрывать за ним дверь, как вдруг он хватает её торец рукой, не давая мне завершить действие.
— Постой, — произносит он почти шепотом, пока я поднимаю на него рвущиеся закатиться от недовольства глаза.
Ему пора бы притормозить с приказами в мой адрес: даже если через пару месяцев он сядет на трон — пока что наше положение равное, пусть и условно. Я ожидаю услышать от него какую-нибудь колкость и уже набираю в лёгкие воздуха, чтобы успеть вовремя ответить ему той же монетой, как это всегда и происходило в наших с ним диалогах, но его губы накрывают мои прежде, чем я оказываюсь готовой.
Я не сопротивляюсь, когда его влажный язык проникает в мой рот, и мы с братом сливаемся в неожиданно долгом и до одури странном поцелуе. Его ладони сдвигают мои рыжие кудри подальше от лица, а я льну к его торсу — не сказать, что я желаю такого тесного контакта, но надеюсь, что Дмитрию, как и мне, плевать на искренность. А играю я хорошо.
На короткое мгновение он прижимает меня к себе так сильно, будто боится, что я вот-вот исчезну, а вслед за этим обрывает поцелуй и, развернувшись, уходит прочь, не сказав ни слова. Я остаюсь в полной тишине один на один с вопросом: какого чёрта это сейчас было? За 50 лет нахождения рядом с Дмитрием я так и не смогла до конца разобраться, что творится в его голове.
***
Останавливаюсь на старой неказистой заправке в Челябинской области за час до первых рассветных лучей. Мне нужно хорошенько поспать перед последним рывком на границах со Свободными Землями, ведь спустя ещё несколько часов езды мне придётся покинуть салон неприметного тонированного внедорожника грязно-синего цвета и пойти пешком, сверяясь с координатами из письма Отца. Машина слишком шумная и заметная для подобного дела. Опускаю на все окна встроенные пластиковые панели, чтобы солнечный свет не проникал внутрь во время дневного сна и раскладываю задние сидения в подобие кровати. Конечно, это не идёт ни в какое сравнение с моим прекрасным мягчайшим гробом, но что поделать? Облегченный стон срывается с моих губ, когда я, наконец, ложусь и вытягиваю всё тело: к концу этой ночи дорога стала совершенно невыносимо ухабистой, так что свою пятую точку я знатно отбила. Правительство мало вкладывается в приграничные земли — для нас это пустая трата ресурсов, так что ближе к Уралу ехать становится тяжело. Собственно, именно поэтому жители близлежащих регионов при первой возможности покидают эти места. Никто не хочет жить и работать так близко к дикарям из Свободных земель, особенно представители моего вида. За последние часы я встретила лишь пару машин на встречной полосе и кассира на заправке, где я остановилась. Наверное, до сих пор подозрительно поглядывает в мою сторону. Повезло, что он не в курсе, кто именно сидит за рулём — иначе, пожалуй, решил бы, что ему это приснилось. Конечно, я сделала всё, чтобы никто не узнал во мне цесаревну. Излишнее внимание сейчас ни к чему. Запасов бензина в канистрах хватит до конца обратного пути, а портативные холодильники в багажнике забиты свежей человеческой кровью. Чем меньше контактов с людьми, тем меньше вероятность, что кто-нибудь узнает и запомнит моё лицо.***
Жалкое подобие дороги, наконец, заканчивается, я глушу мотор и гашу фары. В округе ни одного фонаря или жилого дома, только густой хвойный лес и редкие заброшенные деревни среди тайги, давно покинутые людьми. Только мятежники достаточно безумны, чтобы жить в подобных условиях. Впрочем, до Свободных Земель ещё несколько километров труднопроходимой тайги — никаких стен, колючей проволоки или пограничных столбов. Время от времени по буферной зоне проезжают вооруженные пограничники, выслеживающие людей, незаконно пересекающих границы. Однако, именно на этом направлении почти никогда не случается стычек: здесь абсолютно нечего ловить. Люди из Свободных Земель суются на вампирскую землю по ряду причин: в поисках топлива, еды, запчастей и изредка для охоты на вампиров. Здесь нет ни топлива, ни складов, ни поселений. Если и были — то уже давно разграблены мародёрами. Даже охотиться не на кого. Именно поэтому этот участок границы считается одним из самых спокойных. И именно поэтому наш информатор располагался здесь, пока мы не потеряли с ним связь. Открываю дверь и снимаю белые кожаные сапоги со своих ног, опуская голые ступни на тонкий слой недавно выпавшего первого снега. Сквозь несколько сантиметров пушистого покрывала ощущаю холодные камни и острые еловые иголки. Ничего не поделать — нужно передвигаться как можно тише, а это лучше всего удаётся босиком. Потуже затягиваю ремень на серых шерстяных брюках, поправляю высокий ворот белой водолазки, полностью скрытый за застегнутым под самое горло укороченным чёрным пальто без опознавательных знаков. Волосы собираю в низкий пучок — ничто не должно мешать при движении и цепляться за ветки. Сотни метров остаются позади почти незаметно. То быстрым шагом скольжу между деревьями, то одним рывком взмываю на нижние ветви вековых елей, перепрыгивая с одной на другую. Периодически сверяюсь с небольшим GPS-навигатором в моём кармане: до места, где организовал некое подобие штаб-квартиры наш информатор, остаётся совсем немного. Небо пасмурное, ни единой звёздочки, ни луны. Вокруг лишь обволакивающая тишина и едва уловимый шелест веток. Лес пахнет снегом, смолой и сырой землёй — ничего человеческого. Продвигаюсь ещё на несколько десятков метров вглубь и не замечаю ничего подозрительного, пока слабый порыв ветра не ударяет мне в нос гнилостным смрадом мертвечины. По спине пробегают мурашки от столь резкого неприятного запаха, и я устремляюсь к его источнику более резвой прытью. Вонь усиливается с каждым шагом, и я понимаю, что одно тело не может источать столь сильное зловоние. Спустя мгновение я обнаруживаю, что совершенно права: на поляне прямо напротив меня лежит с десяток мёртвых человеческих тел. Ничем не прикрытые, в таёжной темноте они походят на валуны или поваленные стволы деревьев, поросшие мхом и припорошенные снегом. Я выхожу из-за дерева и пристально вглядываюсь в лица мертвецов, присаживаясь рядом с каждым из них. Кого-то приходится переворачивать, чтобы рассмотреть как следует. Все они убиты уже достаточно давно, если быть точнее — обескровлены. Я в недоумении машинально продолжаю искать знакомое лицо информатора. Вампиры? Здесь? Что за бред? Мысли крутятся в моей голове всё быстрее, не в силах сложиться в полноценную картину, когда в нос вновь ударяет резкий запах: — Бензин?... — под нос произношу я, когда прямо к моему лицу подкатывается вылетевшая откуда-то из темноты шашка, из которой клубами валит вонючий едкий дым. Не нужно было делать вдох. Но сейчас уже слишком поздно: чесночная отрава попала в мои лёгкие, и я захожусь в неконтролируемом кашле, словно ошпаренная вскакиваю на ноги и собираюсь бежать, но понимаю, что не могу разогнуться. Спазм сковывает моё тело в приступе удушья, нос, глотку и грудь неимоверно жжёт, будто в меня заливают раскалённый металл. Я кашляю снова и снова, рефлекторно делая новые вдохи, только сильнее травя себя этой едкой дрянью. Отворачиваюсь в сторону, одной рукой хватаюсь за собственное горло, а второй упираюсь в шероховатый ствол ели, и в тот же миг в мои и без того слезящиеся глаза ударяет ослепляющий свет прожектора. Я жмурюсь, давлюсь и хриплю, пошатываясь из стороны в сторону, дезориентированная. Бах! Левое колено пронзает острая боль. Бах! Правое настигает та же участь, и мои ноги предательски подкашиваются, вынуждая меня шумно упасть на четвереньки. Чесночная шашка заканчивается, но в ней больше нет нужды — я практически полностью обезврежена и ослаблена. Охотники работают слаженно, молча, по очевидно заранее заготовленному плану захвата. Меня здесь ждали. С трудом приоткрываю глаза, полные жгучих слёз, и срыгиваю на землю остатками недавно выпитой крови. Она быстро расползается в стороны размытым пятном, смешиваясь с кровью из простреленных серебряными пулями колен. Из последних сил поднимаю руки с налипшими на них жухлыми листьями вверх в мирном жесте: внутри меня клокочет желание борьбы и мести обидчикам, но я понимаю, что лучше не рыпаться. В конце концов, отчего-то пули прилетели всего лишь в колени, а не в голову. Значит, убивать не хотят. По крайней мере, пока. В моих интересах не давать им поводов для смены решения. Пару секунд не происходит вообще ничего, а затем я слышу шелест позади себя. Хочу повернуть голову хотя бы немного, в надежде рассмотреть своего противника, крадущегося за моей спиной, но тяжёлый удар по затылку погружает меня во тьму.
