Путь Ариадны

Я впилась пальцами в холодные металлические ручки смотрового кресла, отчего ладони стали липкими от пота. Внутри меня находилось гинекологическое зеркало — чужое, холодное, безжалостное. Два врача, нахмурившись, смотрели туда, куда даже мне было страшно заглянуть, осветив всё ярким лучом от лампы и фонарика на телефоне. Низ живота назойливо ныл, поясница не давала покоя, но эта боль уже тонула в море другого, более острого унижения. За десять минут до этого хирург, мужчина с усталыми глазами, зафиксировал на теле синяки, ссадины и следы удушья. Его прикосновения были профессиональными и безразличными. — Нет, не вижу следов насилия, — наконец заключила та, что постарше, снимая перчатки. — Какой у тебя сегодня день цикла? — Я же говорю, у меня месячные начались именно в тот момент, когда я села к нему в машину, — в третий раз соврала я, пока молодая медсестра заботливо отмывала засохшую кровь с моих ног. Вода была ледяной. Гинеколог, копошась в бумажках, вдруг взглянула на меня поверх очков, и во взгляде её читался немой укор. — Слушай, девочка, я тридцать лет работаю здесь. Для менструации, которая началась пару часов назад, это слишком большая кровопотеря. — Надо делать УЗИ, — подключилась вторая, помоложе. — Признаков насилия нет, значит, дело в другом. Я вздрогнула. У меня была уже достаточно большая задержка… Но я все списывала не нервы. Если это то, о чем я думала… — Нет, я не буду делать никакого УЗИ! — твёрдо заявила я, спускаясь с кресла и наконец смыкая ноги. — Просто дайте мне обезболивающее, и я поеду домой. Медсестра молча протянула мне одноразовую пеленку. Я сунула её между ног. Жар стыда разлился по щекам. Пожилая врач укоризненно покачала головой.  — У тебя прямые показания к госпитализации. После случившегося тебе обязательно нужно… — Дайте мне бумаги, я напишу отказ, — перебила я, ощутив, как по ногам снова потекла тёплая струйка. Женщина устало выдохнула.  — Значит, так. Дам тебе обезболивающее. Но под твою ответственность. Завтра же явись в поликлинику по месту жительства. Я лишь кивнула, кутаясь в мятый больничный халат, который накинула на меня молодая медсестра, чтобы я не мерзла и не смущала их своим откровенным видом. Унижение было полным. И тут в дверь постучали — уверенно, властно. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл Одинцов с пакетом в руках. — Вы закончили? — его голос прозвучал глухо, взгляд скользнул по мне и упёрся в врача. Та кивнула, не поднимая головы.  — Ваша потерпевшая отказывается от госпитализации. И от УЗИ. Может, вы на неё как-то повлияете? — она с силой надавила на печать в справке. — Признаков насилия я не обнаружила. Марк взглянул на меня, и в его глазах мелькнул тот самый немой вопрос, которого я боялась больше всего. Я сгорбилась ещё сильнее. — Что касается справки о фиксации побоев — это к хирургу на пятый этаж. Следователь молча кивнул, его взгляд изучал моё лицо, будто пытаясь прочесть спрятанную там тайну. Потом он шагнул ко мне и протянул пакет. — Это тебе… вам. Переоденьтесь. — Спасибо, — прошептала я, и в тот миг, когда наши пальцы едва коснулись, дверь распахнулась. В кабинет, словно чёрт из табакерки, вошла та самая рыжая девушка. — Марк, вот, возьми. Пригодится, — её голос прозвучал нарочито легко. Она протянула ему маленький шуршащий квадратик — прокладку. И так же стремительно исчезла, оставив после себя лёгкий шлейф приторных духов. Мы застыли в лёгком ступоре. Марк смотрел на дверь, сжимая в руках тот самый квадратик, смущение читалось в каждой его черте. Я быстро выхватила у него прокладку. — Спасибо, — бросила ему через плечо и юркнула за ширму, ощутив, как щёки запылали огнём. Лишь бы он не видел. Лишь бы не видел того жуткого, унизительного стыда. Я быстро переоделась за ширмой. Молочный кашемировый свитер мягко обнял продрогшую кожу, словно чьё-то тёплое прикосновение. Бежевые лосины с утеплителем вернули ощущение безопасности и защищённости. Лишь ботинки, испачканные в грязи и крови, напоминали о случившемся. Тёмно-коричневая куртка еще пахла новизной. Чуть великовата, но это было неважно. Я была безмерно благодарна за эту тихую, практичную заботу. — Погоди, справку возьми, — остановила врач, когда я вышла из-за ширмы. — В двух экземплярах — тебе и следствию. — Спасибо, — кивнула я, хватая документы, и вышла в коридор под тяжёлыми, жалостливыми взглядами медиков. У кабинета меня ждал Марк и его рыжая коллега.  — Ну вот, уже лучше, — произнесла она, окинув меня оценивающим, но одобрительным взглядом. — Спасибо вам, вы меня выручили, — смущённо пробормотала я, опуская глаза. — Женщину поймёт только женщина, — коротко бросила она, поднимаясь со скамьи. В её тоне сквозила лёгкая снисходительность. — Нам нужно зайти к хирургу за документами, — предупредил Марк, его взгляд скользнул между нами, задерживаясь на Злате всего на секунду. Он развернулся и пошёл к лифту. — Кстати, знакомься, это наш профайлер Злата Анатольевна. Он произнес «профайлер» с такой интонацией, с которой обычно произносят нецензурную лексику. При этом, он избегал ее взгляда. С этими двумя явно что-то не так.  — Криминальный психолог, — добавила девушка.  Я кивнула. Она ответила тем же. Её присутствие почему-то сковывало. Она была моей полной противоположностью: высокая, эффектная, с уверенным взглядом и яркой внешностью. От неё веяло дорогими приторными духами с цветочной отдушкой и… чем-то ещё. Она смотрела на Марка слишком уж пристально. На коллег так не смотрят. По-любому они спят.  Я мысленно тряхнула головой, прогоняя глупые, ненужные мысли. — Моя коллега вроде как хотела понаблюдать за поведением преступника, — невзначай, но с лёгким уколом бросил Одинцов, оборачиваясь к Злате. — Или ты будешь анализировать поведение потерпевшей? На его лице промелькнула натянутая улыбка. — Ты прав, что-то я запамятовала, — опомнилась профайлер и изящно смахнула рыжую прядь с плеча. Она кивнула мне на прощание и направилась в противоположный конец коридора. Мы молча вошли в лифт. Кабина была тесной, пахла озоном и стерильной чистотой, но, когда двери с лёгким шипением закрылись, пространство наполнилось им. Его запахом. Это был не просто аромат. Это было ощущение. Густой, бархатистый, с лёгкой терпкостью — словно кто-то раздавил в ладонях спелый гранат. Сладковатая, почти винная насыщенность мякоти, чуть горьковатая нотка кожуры и что-то тёплое, древесное, глубокое.  Этот запах обволакивал, входил в лёгкие с каждым вдохом, смешиваясь с холодным больничным воздухом. Он был на удивление живым и тёплым для человека с таким ледяным безжалостным взглядом. Наши плечи ненароком соприкоснулись. Пальцы, сжимающие справки, моментально вспотели. Повисла напряжённая тишина, которую нарушало лишь навязчивое мигание лампочки и сердцебиение в ушах. Я не знала, как описать это чувство. Безопасность и спокойствие рядом с ним — и одновременно острое, зудящее смущение, усиленное этим пьянящим, почти интимным ароматом, который принадлежал ему. Он пах не одеколоном. Он пах… собой. И в этом была какая-то обманчивая, сбивающая с толку простота. Думаю, ему тоже было неловко после тех объятий в карете скорой помощи. Я и не думала, что он ответит на них. И уж тем более не ожидала, что он купит мне одежду, выбрав её с такой… точностью. Непробиваемая ледяная стена дала первую глубокую трещину. Человек в погонах перестал быть безликим холодным «следователем». Он стал… Марком. Мужчиной, чьё молчаливое присутствие грело сильнее любой куртки. Двери лифта с глухим стуком открылись, впуская шум и запахи больничного коридора. Он пропустил меня вперёд, и гранатовый шлейф на мгновение остался позади, оставив лишь лёгкое, сладкое послевкусие в воздухе. — Почему ты не осталась в больнице? — его вопрос прозвучал неожиданно тихо, пока мы шли по бесконечному коридору к отделению хирургии. Наши шаги отдавались эхом по пустынным стенам, а его плечо иногда почти касалось моего. — Мне дали таблетки для первой помощи, прописали лечение, — ответила я, ощутив, как легкий румянец залил щеки. — Завтра схожу в аптеку и всё куплю. Не вижу серьезных причин, чтобы оставаться в этих мрачных стенах. Он на секунду замедлил шаг, его взгляд стал пристальным, изучающим. — Не боишься оставаться одна после такого? — спросил Одинцов, уже открывая передо мной тяжелую дверь в хирургическое отделение. Я переступила порог, обернулась к нему и натянуто улыбнулась, делая легкий, почти небрежный жест плечом. — Мне не привыкать. Его взгляд встретился с моим, и в глубине его серых глаз что-то дрогнуло — быстрая, как вспышка, тень. Не то удивление, не то… что-то похожее на боль. Словно мои слова причинили ему физическую неприятность. Неужели я сказала что-то глупое? — Вы за заключением о телесных повреждениях? — чей-то уверенный бас разрезал напряженную тишину. К нам по коридору шел хирург, тот самый, с усталыми глазами. В его руке был листок. — А я как раз несу его вам. Выздоравливайте, — он протянул документ Марку. — Благодарю, — майор взял заключение, его пальцы едва коснулись бумаги. — Спасибо, — коротко бросила я, уже разворачиваясь к лифту. И снова эта кабина. Снова тесное пространство, наполненное его густым, бархатистым запахом спелого граната. В нем была эта гранатовая сладость с горчинкой — опасная и манящая. Я затаила дыхание, когда двери с лёгким скрежетом закрылись, снова запирая нас вместе. Наше отражение в полированных стенах было смутным, размытым — два силуэта, разделённые сантиметрами и целой вселенной невысказанного. Я чувствовала тепло его руки рядом со своей и почти не дышала.  Я резко отвела взгляд в сторону, уставившись на мигающую цифру два над дверьми.  Что за бред! — мысленно выругалась, вжимаясь в холодную стену лифта. Меня чуть не убили, я вся в синяках и крови, а я думаю о... о том, как он пахнет? О том, как его руки легли на мою спину? Лучше бы думала о том, почему истекаю кровью, когда изнасилования не было… Это было так глупо, так неправильно и неуместно, что аж затошнило. Я с силой сжала кулаки, и ногти вонзились в ладони. Острая боль должна была вернуть в реальность. Он следователь. Я — свидетель по одному делу и потерпевшая по второму. Всё. Всё, что между нами происходило — это его работа. Его долг. Его холодная, профессиональная обязанность быть рядом, задавать вопросы, обеспечивать безопасность. Даже эта одежда, даже это молчаливое присутствие — всего лишь часть протокола. Часть дела. А я... я словно забыла, кто я и где. Позволила этой мимолётной слабости, этому всплеску благодарности за защиту затуманить голову.  Он обнял тебя, потому что ты рыдала у него на плече, как последняя дура. Из жалости. Из приличия. Не ищи там того, чего нет. Я выдохнула, стараясь выдохнуть вместе с воздухом это дурацкое наваждение. Нужно было сосредоточиться на важном. На том, чтобы выжить. Прийти в себя. Не дать обстоятельствам сломать себя окончательно. Лифт с лёгким толчком остановился. Двери открылись, впуская шум и суету больничного вестибюля. Я сделала шаг вперёд, оставив за спиной тесную кабину и его гранатовый шлейф. Всё. Точка. Возвращайся в реальность, Ростовецкая.