Путь Ариадны

Смарт-часы показывали без пяти десять. У входа в больницу, освещенного желтым светом одинокого фонаря, стоял лишь мой служебный автомобиль. Злата и Масленников с конвоем уже уехали, и я мысленно выдохнул. Тишина. Мы молча погрузились в старенький черный «Форд-Мондео» с красной полосой на боку. Лязгнувшие двери прозвучали оглушительно громко в ночной тишине. Я повернул ключ зажигания, и двигатель ожил с утробным рычанием. Выехал с территории больницы на пустынный в этот час главный проспект города. И даже не взглянул в ее сторону. Мне было неловко и как-то стыдно находиться с Анфисой наедине в тесном салоне. Но видеть на ее лице растерянную, почти детскую улыбку, когда я передавал ей пакет с одеждой, было… приятно. Словно о ней никто и никогда по-настоящему не заботился. Разве я сделал что-то из ряда вон выходящее? По-моему, нет. Будь на ее месте другая потерпевшая, я бы поступил точно так же. Но, признаться честно, помочь именно ей мне хотелось куда больше. Машина плавно катила по знакомым улицам, и в салоне воцарилась тишина, густая и тягучая, как смола. Она была полна невысказанных слов и взглядов, которые мы боялись пересечь. Я чувствовал ее присутствие кожей – каждый вздох, каждое микроскопическое движение. Руки на руле казались чужими, слишком большими и неловкими. Я тряхнул головой, будто отгоняя навязчивые мысли, и щелкнул поворотником. Черт, чуть не проехал поворот. Сейчас бы убить за чашку крепкого кофе. Этот день чертовски вымотал. — Тебя на тот же адрес? — голос прозвучал хрипло.  — Да, — коротко бросила она, не отрываясь от окна. На очередном светофоре я позволил себе бросить на нее беглый взгляд. Она устало откинулась на подголовник и молча разглядывала унылые панельные дома, проплывавшие за стеклом. Объемный свитер с высоким воротником надежно прикрывал следы от удушья. О произошедшем напоминала лишь свежая ссадина на щеке и растрепанные светлые пряди. В больничной люминесцентной белизне она показалась мне бледнее обычного. То ли от пережитого стресса, то ли от потери крови. — Точно не поедешь к подруге? Твой телефон пока побудет в управлении. Его будут «прогревать». Серьезно советую купить новый. Пока что, — предупредил я, останавливаясь на следующем светофоре. Она медленно повернула ко мне голову. Ее уставший взгляд скользнул по моему лицу и задержался на губах, будто ей было тяжело сфокусироваться. Васильковые глаза в полумраке салона казались почти черными, бездонными. Я в очередной раз поймал себя на мысли: как настолько красивая девушка может быть настолько… несчастна? — Что значит «прогревать»? — лениво и сонно спросила она, и ее веки казалось, тяжелели с каждой секундой. — В твоем телефоне единственная копия видео с преступником. Мы должны ее изъять и задокументировать, — объяснил я, заворачивая в знакомый двор. — Так я могу просто скинуть его вам, — наивно произнесла она, устало вздохнув. — Нет, — я не сдержал легкой усмешки. — В органах так не бывает. Я свернул в ее двор, знакомый до тошноты по прошлым визитам, и заглушил мотор. Тишина стала оглушительной. — Приехали, — произнес я, и мой голос прозвучал неожиданно громко и хрипло. Анфиса вздрогнула, окончательно вынырнув из полудремы. Она смущенно потянулась, и свитер задрался, обнажив на мгновение тонкую полоску кожи на талии. Я резко отвел глаза, сделав вид, что разглядывал подъезд. — Спасибо, — она пробормотала, с трудом находя ручку двери. — Подожди, я помогу дойти, — выпалил я, выскочив из машины быстрее, чем следовало. Протокол? Приличия? Все это утонуло в простом, животном желании убедиться, что она доползет до кровати целой. Она не стала спорить, лишь кивнула, уже почти спящая на ходу. Я обошел машину и открыл ей дверь. Она вылезла, пошатнувшись, и ее пальцы на мгновение вцепились в мой рукав, чтобы удержать равновесие. От прикосновения по спине пробежала короткая искра. Она тут же одернула руку, словно обожглась. Мы молча шли через двор к подъезду. Она шаркала ногами, а я шел рядом, чувствуя себя горой мышц и костей, абсолютно бесполезной и неуклюжей в этой тихой, приземленной ситуации. Она казалась такой хрупкой, что дух захватывало. Казалось, дуновение ветра могло ее сломать. По привычке она начала рыскать по карманам в поисках ключей, но не нашла их.  — Черт… — прошептала Анфиса, когда к ней пришло осознание. — Я, наверное, выронила их в лесу. Они были в моем комбинезоне.  Я быстро достал ее ключи из кармана пальто и вручил связку ей в ладонь.  — Мне передали их, когда ты была в больнице, — объяснил я, чтобы это не выглядело странно. — Их нашли почти сразу.  Она благодарно кивнула, спрятав смущенную улыбку, и подставила ключ к домофону.  Я вошел за ней в подъезд. Запах старого линолеума, слабый аромат ее шампуня и моей собственной усталости смешались в одно тягучее ощущение. Она молча нажала кнопку лифта, и мы стояли в тишине, уставившись на стальные двери, словно ожидая, что они расскажут нам, как правильно себя вести в этой нелепой ситуации. Лифт приехал с лязгом и гулом. Двери разъехались, открыв тесную кабину.  Мы зашли. Пространства было так мало, что я почувствовал тепло ее тела, исходящее от нее сквозь свитер и куртку. Вжался в стену, стараясь занять как можно меньше места, но все равно наши плечи почти соприкасались. Она стояла ко мне боком, глядя на панель с кнопками. Я протянул руку, чтобы нажать на цифру ее этажа, но она сделала то же самое. Наши пальцы едва не коснулись. Мы оба резко одернули руки, словно нас ударило током. — Извини, — пробормотала она, глядя в пол. — Пустяки, — выдавил я, все же нажав заветную кнопку. Лифт со скрежетом тронулся вверх. Эта тряска, этот гул — казалось, он длился вечность. Анфиса стояла, прикрыв глаза, опираясь лбом об прохладную стенку кабины. Ее дыхание было ровным и глубоким. Она почти спала на ходу. Я смотрел на ее отражение в матовом металле дверей — размытое, уставшее, беззащитное. Мне снова захотелось что-то сказать. Спросить, точно ли она в порядке. Предложить зайти, проверить, нет ли кого в квартире. Но слова застряли комом в горле. Это было бы уже слишком. Переход какой-то незримой границы. Лифт звякнул и остановился. Она вздрогнула и открыла глаза, на мгновение совершенно потерянные и испуганные. Потом взгляд прояснился. — Мой этаж, — тихо сказала она, больше для себя, чем для меня. Я вышел следом, дав ей пространство, но готовый подхватить, если она вдруг пошатнется. Она, пошатываясь, побрела по длинному коридору с одинаковыми дверями. Я шел сзади, и мое отражение в темных окнах, выходящих во двор, казалось чужим — огромной и мрачной тенью, преследовавшей хрупкую фигурку. Она остановилась у одной из дверей, снова начала копаться в карманах. Руки плохо ее слушались. Я замер в двух шагах, наблюдая, как она с третьей попытки вставила ключ в замочную скважину. Наконец, щелчок. Дверь поддалась. Анфиса обернулась ко мне. В темноте коридора ее лицо было бледным пятном, а глаза — огромными темными озерами. — Спасибо. За все, — она прошептала так тихо, что я скорее угадал, чем услышал слова. На ее лице снова промелькнула та самая растерянная, неуверенная улыбка. И снова это вызвало во мне прилив тепла, странное чувство вины и желание защитить. Я кивнул, не в силах подобрать слов, боясь сболтнуть какую-нибудь глупость. В ее глазах читалась такая всепоглощающая усталость, что казалось, она рухнет прямо здесь, на пороге. Неловко махнув рукой, она скрылась в темноте квартиры. Дверь закрылась, и сразу же послышался щелчок внутреннего замка — громкий, сухой, окончательный. Я еще постоял секунду, слушая тишину. Потом повернулся и пошел обратно к лифту, чувствуя странную пустоту под ложечкой. Спуск в одиночестве показался еще более гулким и долгим. Вышел из лифта, сунув руки в карманы пальто. Кофе теперь хотелось еще больше. Или чего-то покрепче. Чтобы смыть эту странную смесь жалости, вины и смущения, что клубилась внутри. Этот день действительно чертовски утомил. Потянул тяжелую подъездную дверь и вышел в промозглый вечерний воздух. Двор, казалось, погрузился в сон. Только где-то далеко лаяла собака, и ветер шелестел оберткой у мусорного бака. Именно этот штиль и позволил мне заметить то, что должно было оставаться незаметным. Старый, немытый седан «Фольксваген-Пассат» темного цвета. Он стоял в тени, между двумя грузовичками, но слишком ровно, без характерного для спящей машины крена. И из трубы выхлопа в слабом свете фонаря поднимался почти невидимый прозрачный дымок. Кто-то сидел внутри и поддерживал мотор работающим, чтобы не замерзнуть. Я, не меняя темпа, свернул в сторону своей машины, но сделал широкую дугу, подойдя к «Пассату» сзади, со стороны водителя. Стекла были тонированы, но не наглухо, и в щелочку между пленкой и уплотнителем я увидел слабый отсвет экрана планшета. Без лишних раздумий подошел и костяшками пальцев резко постучал по крыше над местом водителя. Изнутри послышалась сдавленная ругань, и экран планшета мгновенно погас. Секунду спустя стекло со скрипом опустилось на несколько сантиметров. Из щели на меня глядело испуганное, осунувшееся лицо старшего лейтенанта Семёнова. На пассажирском сиденье старший лейтенант Иванов замер, делая вид, что изучает блокнот. — Здравия желаем, товарищ майор! — выпалил Семёнов, и его голос дрогнул. Иванов резко обернулся, и на его обычно невозмутимом лице тоже промелькнула паника.  — Товарищ майор! Мы... ведем наблюдение. — Я вижу, — сухо сказал я, окидывая взглядом салон, заваленный бумажными стаканчиками из-под кофе и обертками от шоколадок. — И как объект? — Объект... то есть, гражданка Ростовецкая, зашла в подъезд в 22:41, — быстро доложил Иванов, стараясь говорить официально. — С ней был... э-э-э... вы. С тех пор не появлялась. В квартире свет не зажигался. Я кивнул, смотря мимо них на темный подъезд.  — Так и есть. Она дома. Сейчас, скорее всего, спит. Но это ничего не меняет, — я обвел их обоих жестким взглядом. — Не знаю, чем вы там занимались последние полчаса — играли в танчики или смотрели видосики, но с этого момента — ни на что не отвлекаться. Не спускать глаз с этого подъезда. Фиксируйте всех. Кто выходит, кто заходит. Особенно ночью. Особенно сейчас, — я сделал паузу, давая словам уложиться в их головах. — Власов может появиться в любой момент.  — Так точно, товарищ майор! — хором ответили они, выпрямляясь на своих сиденьях насколько это позволял салон. — Кофе пейте по очереди. И чтобы я больше не видел этот хлам в машине, — я кивнул на мусор. — Это служебный автомобиль, а не ваша курилка. Развернулся и пошел к своему «Мондео», не оглядываясь. За спиной слышал шуршание и приглушенные выяснения, кто виноват в разбросанных обертках. Сев за руль, я еще раз взглянул на «Пассат». Оба силуэта сидели теперь идеально прямо, уставившись в темноту. Хорошо. По крайней мере, на ближайший час они будут бдеть как сычи. И тут в голову, словно ударил колокол.  «...свет в её окнах не включался». Слова оперативников, долетевшие до меня, сначала просто зацепились за сознание, не регистрируясь. Я взглянул на тёмные окна её квартиры, пытаясь загнать обратно навязчивое чувство, что я что-то упустил. Что-то важное. И тут в памяти всплыло другое. Чёткое, как приговор, лицо фельдшера и её сухие, профессиональные слова: «Потеряла много крови. Прямые показания к госпитализации». Ледяная волна прокатилась по спине. Она не просто легла спать. Она не включила свет, потому что не дошла до выключателя. Сердце ёкнуло, переходя в бешеную дробь. Я рванул из машины, дверь захлопнулась с таким грохотом, что оба оперативника вздрогнули и выпрямились, увидев моё несущееся на них лицо. — Вы… умеете вскрывать замки? — выдохнул я, подбежав к их машине. Голос хрипел от сдавленности в горле. Семенов на секунду опешил, затем вытянулся в струнку:  — Обижаете, товарищ майор. Мы все умеем. — Вскрывайте. Немедленно. Пятнадцать минут. Пятнадцать вечностей, пока они возились с щёлками и отвёртками, а я стоял сзади, сжимая кулаки, ощущая, как холодный пот стекал по вискам. Каждый щелчок, каждый скрежет металла отзывался в висках пульсирующей болью. Наконец, раздался глухой щелчок, и дверь подалась внутрь. Но её движение было странным, тяжёлым, будто что-то мешало с другой стороны. Я рванул вперёд, отстранив оперативника. Она лежала на полу в проёме, даже не успев снять куртку. Спиной облокотившись об дверь, словно пыталась её удержать или просто искала последнюю опору, прежде чем силы окончательно покинули её. Голова была запрокинута, лицо мертвецки-бледное, губы белые. Пальцы разжаты, одна рука бессильно лежала на холодном линолеуме. Когда дверь открылась, её тело безвольно качнулось и чуть не рухнуло в подъезд. Я успел подхватить её на автомате, ощутив ледяной холод её кожи даже через ткань свитера. — Твою мать, Анфиса… — мои пальцы нащупали на её шее слабый, едва уловимый пульс. Тоненькая ниточка жизни, которая могла оборваться в любой момент. — Может, скорую? — раздался неуверенный голос оперативника, переминающегося с ноги на ногу.  Я молча, но с такой силой, что Семенов отшатнулся, подхватил её на руки. Терпеливо, сквозь гул в ушах, дождался, пока лифт медленно поднимется, вошёл в кабину. Оперативники рванули по лестнице. К чёрту скорую. Я довезу её быстрее. Осторожно уложил на заднее сиденье служебной машины, вбил в навигатор адрес ближайшей больницы. Дорога прошла в тумане. Я давил на газ, нарушая все правила. Постоянно оглядывался назад и ловил её неподвижное, бледное лицо.  У входа в отделение экстренной помощи на руках вынес её в освещённый ярким светом холл. — Каталку! Срочно! — мой голос прозвучал резко, властно, заставив пару прохожих замереть. Медсестра за стойкой медлила. Я сам ногой пододвинул первую же свободную каталку с холодным кожзамом, осторожно уложил на неё Анфису. Её голова безвольно повалилась набок. Врачей поблизости не было. Быстрыми шагами направился вглубь приёмного покоя. И попал в ад. Воздух был густым и тяжёлым, спёртым от запаха ацетона, фекалий, дешёвого алкоголя, пота и человеческого отчаяния. В пластиковых креслах, сгорбившись, сидели бомжи с пустыми глазами, алкаши в ступоре, мужики с окровавленными бинтами на головах. Кто-то стонал, кто-то беспрерывно кашлял. Пожилая санитарка с безразличным лицом мыла пол вонючей тряпкой, разгоняя по линолеуму мутные, грязные разводы. — Будет хоть какая-то помощь? — громко, но ещё сдерживаясь, спросил я в пространство. С потолка донеслось лишь эхо. Какой-то дед на полу, обнявший свой рюкзак, хрипло пробурчал:  — Тут очередь, сынок. Всем надо. Терпение лопнуло. — Вы все заснули, что ли?! — мой рёв прокатился по коридору, заставив даже самых оторванных поднять глаза. Мимо прошла врач лет шестидесяти, с проседью в волосах и вечным выражением усталого раздражения на лице. — Чего орёшь? — она даже не остановилась, бросив слова через плечо. — Тут всем помощь нужна, не только тебе. Ходят тут, кричат, строят из себя... Я не любил пользоваться служебным положением. Но в тот момент что-то внутри затрещало. Я шагнул вперёд, перегородил дорогу и сунул ей под нос красное удостоверение СК РФ. Не повышая голоса, но так, что каждое слово падало, как стальной гвоздь, произнес: — У вас в Иркутске все врачи такие безразличные? Девушка потеряла много крови и, возможно, у нее гиповолемический шок. Она замерла, побледнела, подняла очки на лоб. Испуганно взглянула на корочку, на моё лицо, на надпись «Москва». В её глазах что-то переключилось. Сиюминутная раздражённость сменилась холодным, профессиональным страхом. — Галя!!! Цито!!! — её крик уже был другим — резким, деловым, а глаза все еще испуганно изучали содержимое удостоверения. — Срочно берём каталку и на группу крови, биохимию и УЗИ! Она рванула по коридору, и машина заработала. Ко мне уже бежали санитары. Я обернулся к выходу, где осталась Анфиса. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок. Главное — успеть. Каталку с Анфисой увезли в процедурный кабинет под возмущённые взгляды алкашей с дешевым перегаром и недовольное бормотание женщины с желтоватым оттенком кожи. Я почувствовал знакомую вибрацию в кармане. Золотарева. Раздражённо сбросил. Подошёл к двери, за которой жизнь Ростовецкой теперь висела на волоске. Кровь у нее взяли быстро, затем сразу же покатили к кабинету УЗИ. Я пошел за ними, и тогда вновь ощутил вибрацию смартфона. На экране высветился номер полковника Шмелева.  — Блять… — выругался я, взглянув на потолок. А затем ответил на звонок, уже заранее предвкушая каким он будет. — Одинцов, твою мать! — его рёв в трубке едва не оглушил меня. На фоне слышались голоса спецгруппы, звон ключей и гулкое эхо коридоров СК. — Какого хера я тебя здесь не наблюдаю?! Где тебя черти носят?! Время одиннадцатый час, мы ждём тебя в управлении! Преступника привезли час назад! Немедленно явись в свой кабинет! Я сглотнул ком ярости, подступивший к горлу, и ругательства, висящие на кончике языка. — Так точно. Сбросил. Рука дрожала от бессильной злости. Подошёл к посту медсестёр. — Будьте любезны, бумажку с ручкой, — выдавил вежливо, а сам ощущал, как во мне была натянута каждая струна. Улыбчивая медсестра тут же протянула листок с рекламой сосудосуживающих капель. Я быстро написал ФИО Ростовецкой и дату рождения, чтобы ее не оформили как бомжа с улицы. Рядом — свой номер и приписку: «майор Одинцов». — Как только она придёт в себя, пожалуйста, позвоните на этот номер.  Протянул листок. Девушка кивнула с пониманием, которого так не хватало в этих стенах. Я пролетел мимо коридора с его воющими, пьяными и окровавлеными обитателями, выскочил на холодный воздух и рухнул в кресло водителя. Устало выдохнул, запустил двигатель и, не сдерживаясь, ударил кулаком по рулю. Резкий гудок эхом отозвался в ночи, заставив вздрогнуть пару санитаров, курящих за углом. Какого чёрта? Какого, блять, чёрта я так переживаю за потерпевшую? Дорога до управления прошла в слепой ярости и гуле мотора. Я не помнил ни одного светофора, ни одного поворота. Перед глазами было лишь её бледное лицо на холодной каталке.