Путь Ариадны

Квартира Кристины и Андрея была в полумраке, пахла соевым соусом и чем-то беззаботно-женским. На низком столике перед диваном красовался пир из роллов и пиццы с зажаренными до хруста охотничьими колбасками. По телевизору рыдала крашеная брюнетка из турецкой мелодрамы, а Ржевская, поджав под себя ноги, с аппетитом отламывала кусок пиццы. — Глеб, конечно, мразота последняя. Уверена, как только Олег вернется, он ему все зубы пересчитает, — раздался возмущенный голос подруги. — Ты из-за этого ублюдка потеряла вашего общего ребенка! А ведь Олег так хотел детей! Я ковыряла пластиковой вилкой в лососевом ролле, чувствуя, как по телу разливалась странная онемелая пустота после того, что случилось в больнице. Не боль, не горечь — просто ничего. — Я бы в любом случае сделала аборт, — призналась ровным, безжизненным голосом. — Сейчас не время для детей. И уж точно не от такого, как он. Мой телефон на столе завибрировал, заставив вздрогнуть тарелку с имбирем. Экран вспыхнул. Симпатичный следак:  — «Убываю в командировку. Вернусь через 48 часов. Если что… сразу звони». Словно ведро ледяной воды вылили за шиворот. Мурашки побежали по спине, и мне вдруг физически стало холодно. Я крепче стиснула стакан с гранатовым соком. Он уехал. Единственный человек, который… Который что? Который смотрел на меня не как на вещь или на проблему. Который мог быть щитом. Теперь его нет. И город внезапно стал огромным, пустым и смертельно опасным. — Ну что, Олег написал? Опять своё коронное «всё хорошо, сотрудничай со следствием»? — фыркнула Кристина, потягивая коктейль через трубочку. Я не отвечала. Взгляд прилип к этим сухим, казенным словам. «Убываю». Будто он солдат, отбывающий на задание. — Анфис?  Я чувствовала ее любопытный взгляд, но не могла оторваться. Сорок восемь часов. Двое суток. — Дай-ка сюда, — Ржевская с грацией гепарда выхватила телефон у меня из-под носа. Ее глаза пробежали по строчкам, и одна из ее идеально выщипанных бровей поползла вверх. — С каких это пор он стал отчитываться перед тобой о своих передвижениях? «Убываю, вернусь»… — она изобразила его низкий, немного уставший голос. — Серьёзно? Я опустила глаза, принявшись снова ковырять уже развалившийся ролл, пытаясь скрыть предательский румянец, заливающий щеки. Кристина медленно, как змея, положила телефон обратно на стол. Ее лицо расплылось в широкой, понимающей ухмылке. — У-у-у-у… — протянула она, растягивая звук. — Я знаю этот взгляд. Он тебе что… нравится? Этот угрюмый московский майор? Ну надо же, Ростовецкая…  Она засмеялась, но смех ее не достиг моих ушей. Где-то за окном просигналила машина, а с экрана донеслись очередные драматичные рыдания. А я сидела и чувствовала, как по спине ползли те самые мурашки. Не от страха. От осознания того, насколько я осталась здесь одна. — Не говори ерунды, — отмахнулась я, все еще глядя в одну точку на экране телевизора, где актриса с идеальными бровями заламывала руки в какой-то пафосной сцене. — Он написал это из соображений безопасности. Моей. — Ага, — фыркнула подруга, заполнив рот огромным запечённым роллом с майонезной шапочкой. — Вдруг тебя захочет поймать еще один неадекват? Фис, че происходит, а? Между вами что-то… Я молчала, сделав несколько глотков гранатового сока. Ложь давалась все тяжелее. Она впилась в меня взглядом, жуя и выжидающе подняв бровь. В какой-то момент Ржевская, словно восьмилетняя девчонка, осторожно пощекотала меня пальцем с длинным ногтем в бок. Я неестественно дернулась и расплылась в натянутой, слишком широкой улыбке, отодвигаясь от нее. — Боже, Крис, перестань! Ты же знаешь, как я люблю Олега, — выпалила я, и слова прозвучали фальшиво, как треснувший колокольчик. Улыбка не сходила с моего лица, но до глаз не доходила. Они оставались пустыми. Я так давно не улыбалась искренне, от всей души, что уже разучилась. Каждая мышца лица напряглась, изображая эмоцию, которую должна была чувствовать. А чувствовала я только леденящую пустоту и усталость от этой бесконечной игры. Даже здесь, на уютном диване с лучшей подругой, зарывшейся в коробку от пиццы, я не могла быть собой. Потому что «я» уже давно растворилась в роли, которую выбрала сама еще три года назад.  Кристина перестала жевать. Ее взгляд стал пристальным, изучающим.  — Ладно, ладно, не буду доставать, — наконец сказала она, но в ее голосе я услышала не веру, а сомнение. Она отложила коробку и обняла меня за плечи, прижав к себе. — Просто… будь осторожна, ладно? Со всеми ими. И со своими чувствами тоже. Я кивнула, уткнувшись лицом в ее шелковистое плечо, вдохнула запах ее волос с нотками грейпфрутового шампуня, и притворилась, что эти объятия успокаивают меня. А сама снова смотрела в одну точку — на отражение экрана в темном окне. И думала о том, что двое суток — чертовски долго.

***

Два дня. Сорок восемь часов. Они растянулись в липкую, нервную вечность. Работа консуматоршей всегда была игрой. Надеть маску очаровательной, немного легкомысленной девушки, которая виртуозно поддержит разговор о футболе, политике и курсе биткоина, ненароком касаясь руки собеседника, чтобы он заказал еще один виски за пять тысяч. Раньше это давалось легко. Было даже забавно. Но отныне каждая смена была пыткой. Улыбка стала механической, натянутой, как слишком тугая резинка. Я ловила себя на том, что смотрела в глаза какого-нибудь усатого бизнесмена, а видела — его. Холодные, серые и почти прозрачные, внимательные глаза Одинцова. Слышала низкий, ровный голос, в котором не было ни капли подобострастия или фальшивого заигрывания. — Девушка, а что вы думаете о новом пабе на Терешковой? — спросил клиент, томно размешивая виски колой. Я вздрогнула, вырываясь из цепких лап навязчивой мысли. Куда он уехал? Зачем? Что он нашел? — Я? — заставила себя рассмеяться, легким движением заправив прядь волос. — Да я, честно говоря, больше по тихим местам. Где можно поговорить. — И быстро, чтобы не потерять нить: — А вы часто там бываете? Говорят, у них отличная карта крафтового пива. Я говорила, кивала, смеялась в нужных местах. А в голове крутилась одна и та же пластинка: Командировка. Вернусь через 48 часов.  Он отчитался. Сухо, по-деловому. Почему тогда эти слова жгли изнутри? Почему я ловила себя на том, что в сотый раз достаю телефон, чтобы проверить, не прислал ли он еще что-то? Не написал «все нормально?» или «вернулся»? Меня начинала пугать эта одержимость. Эта постоянная тревожная проверка внутреннего барометра: «Где он? Все ли в порядке?». Я не должна была так о нем думать. Он — следователь. Я — свидетель, заложник собственной игры, которую затеяла три года назад и уже забыла, что значит быть настоящей. Быть собой. Наши миры пересеклись в точке всеобщего кошмара, и должны были разойтись, как только кошмар закончится. Но что, если рядом с ним я начинала ощущать себя… собой? Мысли были предателями. Они подкидывали образы: его рука, так неожиданно накрывшая мою в машине скорой. Как он смотрел на меня, когда я засыпала в его машине после больницы, и его обеспокоенный взгляд, когда я уже в полуобморочном состоянии закрывала дверь квартиры. Как его крепкие руки несли меня до приемного покоя… Вечером второго дня я чуть не сорвалась. Клиент, приятный мужчина лет сорока, с умными глазами, заказал дорогое вино. Мы говорили о книгах. И вдруг он сделал паузу и сказал: — Вы какая-то… отстраненная сегодня. Как будто вас здесь нет. Меня будто окатили ледяной водой. Маска сползла. Я заставила себя снова улыбнуться, уже до боли фальшиво. — Простите, немного устала. Долгий день. Он кивнул, но во взгляде появилась тень разочарования. Он допил вино, оставил щедрые чаевые другой девушке и ушел. Я стояла с пустым подносом, а по спине пробежали мурашки. Это было уже не просто беспокойство. Это был страх. Страх потерять хватку. Страх, что эта ненормальная, невротическая привязанность к человеку, который был лишь временным щитом, сломает меня раньше, чем я закончу то, ради чего все это затеяла. Я зашла в подсобку, прислонилась лбом к холодной стенке стеллажа с бумажными полотенцами и закрыла глаза. «Одинцов. Всего лишь Одинцов. Следователь. Он делает свою работу. Ты — свою. Перестань». Но сердце глухо и навязчиво стучало одно — он вернется сегодня. Он должен вернуться сегодня. Тяжелая металлическая дверь подсобки со скрипом отворилась, впуская полосу шумной музыки и гул голосов из зала. — Анфис? Ты тут? — послышался настороженный голос Кристины. Я резко выпрямилась, отходя от стеллажа, и сделала вид, что перебирала пачки салфеток. Сердце все еще колотилось где-то в горле. — Да, я тут. Все нормально, — голос прозвучал хрипло, и я прочистила горло, стараясь придать ему обычное, легкое звучание. Ржевская вошла, прикрыв дверь ногой. Ее взгляд, привыкший видеть каждую мелочь в ее заведении, сразу же стал оценивающим, цепким. — Нормально? — она фыркнула, скрестив руки на груди. — Твой клиент, тот красавчик с вином, только что оставил пять тысяч Светке. А не тебе. Потому что ты стояла с остекленевшим видом и смотрела куда-то в параллельную вселенную, пока он с тобой говорил. Она сделала шаг вперед, и ее парфюм с терпкими нотами сандала перебил запах моющих средств. — Фис, — голос Кристины смягчился, но в нем зазвучало непреклонное требование. — Что происходит? Это уже третий раз за вечер. Ты вся на нервах. Это из-за… того сообщения? Или из-за того, что было до этого? Она не произнесла слово «выкидыш», но оно повисло в воздухе между нами, тяжелое и невысказанное. Я отвернулась, сделав вид, что искала что-то на полке.  — Просто голова болит. Не выспалась. Отстань, Крис. — Не ври! — ее пальцы легли на мое запястье, заставив обернуться. — Я тебя знаю со школы. Ты не отводишь взгляд, когда все «нормально». Ты не просиживаешь всю смену в телефоне в ожидании, когда же он… — она сделала выразительную паузу, — …завибрирует. Это он, да? Тот симпатичный следак? Он тебе мозги совсем вынес? Ее слова били точно в цель. Я почувствовала, как по щекам разлился предательский жар. Попыталась выдернуть руку, но Кристина держала крепко. — Крис, пожалуйста, не сейчас…  — А когда? Когда ты сама себя добьешь своими же мыслями? — она тряхнула моей рукой. — Он тебе кто? А? После всего, что Олег для тебя сделал, ты… — Он не Олег! — вырвалось у меня с такой внезапной страстью, что мы обе замолчали, пораженные. Ржевская медленно выдохнула, ее пальцы разжали мое запястье.  — Вот оно что… — тихо произнесла она. Она покачала головой, и в ее глазах читалась уже не досада, а тревога. Глубокая, неподдельная тревога.  — Фис, детка… Ты только в себя пришла. Тебе надо отдохнуть, оправиться, а не… не вешаться на первого мужика, который проявил к тебе хоть каплю участия. Он же следователь. У него работа такая — быть участливым. — Я знаю, — прошептала я, снова отвернувшись к полкам. Комок подкатил к горлу. — Я все понимаю. Просто… оставь меня одну, ладно? Кристина помолчала еще мгновение, потом тяжело вздохнула.  — Ладно. Но чаевые с того столика ты сегодня все равно отработаешь. Или я тебя сама домой отвезу и запру там до полного выздоровления. Понятно? Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Дверь за ней закрылась, и я снова осталась одна с гудящей в висках тревогой и навязчивой мыслью, от которой не было спасения. Он должен уже вернуться. Руки сами потянулись к телефону. Дрожащие пальцы скользнули по холодному стеклу экрана. Ничего. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Только время — безжалостное и равнодушное — показывало, что сорок восемь часов практически истекли. Тогда я, не узнавая себя, не думая, на какую пропасть себя толкаю, открыла наш диалог. Короткие, сухие строчки его отчета висели тяжелым камнем. Пальцы затряслись сильнее, выстукивая буквы на виртуальной клавиатуре. Быстрее. Надо быстрее, пока не передумала. Пока страх не заставил выбросить телефон и забыть обо всем. — «Нужно поговорить. Это по поводу сестры».  Палец дрогнул над кнопкой «отправить». Сердце колотилось где-то в висках, громко, бешено. Я нажала. Увидела, как сообщение ушло в сеть, и две серые галочки загорелись рядом, словно приговор. Словно ошпаренная, я резко заблокировала экран и сунула телефон в карман платья. Он давил на бедро, тяжелый и опасный, как улика. Глубокий вдох. Выдох. В подсобке пахло хлоркой и одиночеством. Он должен знать правду. Пришло время. Мысль пронеслась обжигающей молнией: а что, если он уже всё знает? Что, если эта командировка… Я резко распахнула дверь, выходя в шумный зал. Музыка, смех, звон бокалов — всё это показалось чужим, ирреальным.  — Сдаешь позиции, Ростовецкая! — с доброй улыбкой крикнула Светка, махнув пятитысячной купюрой, которую ей дал мой посетитель. Света работала у нас всего около месяца, а уже пару раз забирала чаевые «стареньких». Ее лицо с расслабленным взглядом буквально кричало: «дорогу молодым!».  Я ухмыльнулась, нарочито вальяжно взмахнула волосами и прошла к столику, где сидел мужчина лет пятидесяти в костюме. Заставила губы растянуться в той самой натянутой, профессиональной улыбке. — Простите за задержку! — голос прозвучал неестественно бодро. — Решали срочные вопросы с поставщиками виски. Не могу же я оставить вас без самого лучшего? Клиент улыбнулся в ответ, ничего не заподозрив. А я почувствовала, как телефон в кармане жёг кожу, словно раскаленный уголь. Каждая клетка тела ждала вибрации. Ответа. Или начала конца.