Путь Ариадны

Тишина. Только часы тикали на кухне. Сердце уже не колотилось о ребра, но в висках все еще стучало. Тело ныло, будто меня переехал грузовик. Я свернулась калачиком на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась дышать глубже. Просто дышать. Вдруг — вибрация. Резкая, настойчивая. Чужой номер на экране. Я замерла, не дыша. Не брала. Потом еще раз. И еще. Наконец, пришло сообщение. Глаза сами потянулись к светящемуся экрану: — «Это Глеб. Нужно поговорить по поводу Олега. Срочно. P. S.: пожалуйста, прости меня. С того дня я не могу прийти в себя. Ответь на звонок.» Громко выдохнула, снова уронив голову на подушку. Опять он. Опять эти вечные угрызения совести, которые только раздражают. Телефон снова завибрировал в руке. Этот же номер. Пальцы сами потянулись к кнопке ответа.  — Что ты хотел? — голос прозвучал хриплым и плоским.  — Анфиса… Я… — он запнулся, явно не ожидая, что я возьму трубку. — Десять минут назад Олег позвонил мне с левого номера и сказал, что я ему больше не друг, и чтобы я переоформил фирму на тебя. Голос у него был… странный. Я беспокоюсь. Он не причинил тебе вреда? В горле встал ком. Причинил. Еще как. Но говорить об этом с Глебом? — Нет, — коротко бросила в трубку, выдохнув дымчатое облако в полумрак комнаты. — Ну так что, мы можем завтра встретиться по поводу его фирмы? Ты… вообще как, согласна? Мысли путались. Фирма. Олег. Все это было так далеко и неважно. — Мне надо подумать. И завтра я работаю в ночную смену, а утром у меня… дела в следственном комитете. — Понятно, — он тяжело вздохнул. — Как ты? Может, тебе нужна помо… — Глеб, я тебя не простила и по-прежнему не хочу видеть, — перебила я, и голос сорвался на хрипоту. — Ты… ты решил воспользоваться мной в самый уязвимый момент. Кто ты после этого? Какой ты друг? А мужчина?! Ты мразь последняя…  — Извини, что побеспокоил. Доброй ночи, — в его голосе прозвучала знакомая ноющая нотка жалости к себе, а последние слова он произнес сквозь зубы.  Бросила телефон на одеяло. Доброй ночи. Какая уж тут доброта. Только я снова закрыла глаза, пытаясь загнать себя в забытье, как снаружи раздался оглушительный стук в дверь. Не звонок — именно стук. Кулаком. Громко, властно, не терпя возражений. Сердце провалилось в пятки. Олег? Вернулся? Холодный пот выступил на спине. Нет, он всегда приходит тихо, не привлекая внимания.  — Анфиса! — донесся из-за двери знакомый, жесткий голос. Марк. Облегчение, смешанное с новой волной паники, ударило в голову. Что ему нужно? Сейчас? Посреди ночи? Накинула одеяло на плечи, скрывая красные следы на шее. На цыпочках подбежала к двери, заглянула в глазок. Он. И с ним та рыжая профайлерша. Лицо у Марка было напряженным, почти свирепым. Отщелкнула замок, едва приоткрыв дверь. — У тебя все хорошо? — он буквально втиснулся в щель, проходя в прихожую, окидывая квартиру быстрым, цепким взглядом охотника. Я отступила, прижимая одеяло вокруг шеи. Злата осталась на пороге, ее виноватая улыбка казалась фальшивой и липкой. — Он был здесь, — с пугающей уверенностью произнес Марк.  — К… Кто? — выдавила я, пытаясь изобразить невинное удивление.  — Власов. Он был здесь? — майор наступил на меня, его вопрос прозвучал как обвинение. Твердо, без тени сомнения. — Марк, ты сходишь с ума. Поехали, — раздался умоляющий голос Златы с порога. Он даже не взглянул на нее, лишь резким движением руки велел молчать. Его глаза впились в меня. — Анфиса. Пожалуйста. Не ври мне. Я смотрела на него, стараясь дышать ровно. Видела в его взгляде не просто служебный интерес. Что-то еще. Беспокойство? Нет… А, может все-таки?.. — Нет, — ответила, заставляя голос звучать тверже. Заставляя себя держать его взгляд. Он секунду изучал мое лицо, а потом кивнул. Коротко, резко. — Хорошо. Спокойной ночи. Развернулся и вышел. Злата извинилась и ринулась за ним. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Колени подкосились. Он знал. Он все видел. И при этом ушел. Потому что я солгала ему прямо в глаза, и он мне не поверил.  Звук отступающих шагов затих в лифтовой шахте. Тишина. Глухая, давящая, нарушаемая только прерывистыми вздохами, которые я пыталась заглушить. Поднесла ладонь к лицу, прикрыв глаза. Пальцы дрожали. А потом по щекам потекли горячие, соленые слезы. От бессилия. От страха. От этой чудовищной, сковывающей лжи, в которой я сама запуталась. Внутри бушевала буря. Ураган из обрывков чувств: леденящий ужас перед Олегом, щемящая жалость к себе, стыд за свою слабость, горечь от того, что пришлось солгать Марку. Единственному, чей взгляд в этот миг был не осуждающим, а… каким? Обеспокоенным? Нет, не может быть. Он следователь. Это его работа. Я запуталась. Потерялась. Совсем. Как в темном лесу, где каждое дерево — чья-то ложь, а из-за любого куста может появиться он. Кому верить? Кому доверять? Мать — точно нет. Олегу я никогда не верила… Марк? Он из системы. Из того самого мира, который однажды уже вышвырнул меня за ненадобностью в самый уязвимый момент.  За эти годы уже забыла, что значит быть искренней. Что значит улыбаться не потому, что надо, а потому, что радость переливается через край. Каждая эмоция годами проходила жесткую цензуру: можно показывать, нельзя, безопасно, опасно. Это вошло в привычку. Надеть маску — как надеть носки.  И теперь самый страшный вопрос, леденящий душу: а что, если он все слышит? Прямо сейчас? Что если в этой проклятой квартире есть глаза и уши? Прослушка. Камеры. Он же вездесущий. Он все знает. Я замерла, перестала дышать. Прислушалась к тишине. В ушах стучала кровь. Мне почудился легкий щелчок, скрип. Паранойя? Или он действительно наблюдает? Слышит, как я плачу? И улыбается своей спокойной, уверенной улыбкой? Я резко вскочила с пола, отшатнулась от двери, как от раскаленной плиты. Глаза метнулись по стенам, по потолку, по розеткам, по бра. Ища объективы. Ища жучки. Ничего. Только знакомые предметы, которые вдруг стали выглядеть чужими, угрожающими. Я осталась стоять посреди коридора, сжавшись в комок, боясь пошевелиться, боясь издать звук. Слезы текли сами по себе, бесшумно, оставляя соленые дорожки на губах. Я была абсолютно одна. В тихой, чистой, отдраенной до скрипа клетке. И стены, кажется, начали медленно сходиться.