Путь Ариадны

Дорофеев хлопнул меня по плечу, выдергивая из размышлений о серой Ладе и многозначительном взгляде Кристины. — Марк, а не сходить ли нам в пельменную? Ты ж у нас в Сибири уже который месяц, а настоящих сибирских пельменей, еще не отведал. Я глянул на него с сомнением. Время поджимало, дело не терпело отлагательств. Но в его предложении сквозила не просто гастрономическая идея. Сергей был прямолинеен, как сибирский тракт, но не глуп. Наверняка хотел поговорить без лишних ушей, вне стен управления. Он уловил мое колебание и усмехнулся, его красноватое от мороза лицо расплылось в ухмылке. — Да ладно, Марк, ничего за полчаса не случится. Ну, что может произойти, пока мы ужинаем? Еще один труп что ли объявится? Чертовски несвоевременная шутка, но в ней был свой резон. Маньяк не работал по расписанию. А голод и усталость — плохие советчики. — Ладно, — кивнул я. — Только быстро. Пельменная оказалась в двух шагах, в полуподвале панельной пятиэтажки. Запах горячего теста, мяса и зелени ударил в ноздри, как только мы переступили порог. Уютная теснота, стопки тарелок у хозяйки за прилавком, глухой гул разговоров. Дорофеев, как гид, принялся вещать, листая меню: — Сибиряки, кстати, разделились на два лагеря: первые едят пельмени с перцем и сметаной. Вторые — с пряным хреном, жгучей горчицей и сметаной. Выбирай. — С хреном и горчицей, — сказал, не думая.  Сергей заказал себе с перцем и щедрой порцией жирной, желтоватой сметаны.Пока ждали, разговор пошел о своем. — Знаешь, чем сибиряки-то от вас, европейцев, отличаются? — спросил капитан с легкой ухмылкой.  — Ты сейчас будешь втирать мне поговорки: «Сибиряк не тот, кто мороза не боится, а тот, кто тепло одевается»? — усмехнулся я, откинувшись на спинку стула.  Дорофеев фыркнул, отхлебнув из кружки темного кваса. — Не-а, это все хрень собачья. Так вот… У нас народ потише будет. Москвичи поболее наших матом кроют. Здесь, за счет более-менее высокой преступности, народ привык корректно вопросики решать и осторожничать. А вдруг у оппонента ствол при себе? Или нож? Вот. Аккуратничают. Да и в целом многие коренные помнят царскую каторгу и советские лагеря, поэтому и стараются не выделяться. У нас, как говорится, до бога высоко, а до царя далеко. Наши пельмени принесли. Пар так и валил. Дорофеев ткнул вилкой в пельмень, щедро перемешивая его в желтой густой сметане.  — А еще каждый сибиряк с детства вместо семечек кедровые орехи щелкает. Бабушки на каждом углу продавали. И каждый знает, как их расколоть идеально ровно на две половинки. Не спеша, аккуратно. Чтобы ядрышко целое было. Он умолк, принявшись за еду. Я понял, что его болтовня — лишь прелюдия. Он вел к чему-то важному. К тому, ради чего и затащил меня сюда, в эту душную, пропахшую мясом и тестом пельменную, подальше от любопытных ушей в управлении.  Я не выдержал и спросил напрямую, отодвинув тарелку: — Ты меня позвал сюда, чтобы поговорить о местных особенностях? Дорофеев нарочито медленно пережевал пельмень, вытер губы салфеткой и отпил квас. Его взгляд стал серьезным, без намёка на прежнюю ухмылку. Сергей обвел взглядом зал, убедился, что никто не подслушивал, и наклонился через стол, понизив голос: — Слышал, ты под Матвейку нашего яму роешь… Я  едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Внутри всё сжалось от раздражения. Золотарева. Кто же ещё. — Злата рассказала? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Неважно, кто, — отмахнулся Дорофеев с видом бывалого «решалы» из лихих девяностых. — Суть не в этом. Ты, смотри, я, конечно, твой подчиненный, а ты мой начальник. Но у нас в Сибири так не делается. Своих в обиду не даём. Ты москвич. Ты думаешь, что здесь всё как в столице: правила, уставы, процедуры. Здесь другое. Здесь стреляют из-за угла. Исчезают. Находят в лесу с перерезанным горлом. И никто не ищет, — произнес Сергей, ткнув вилкой в воздух. Он макнул пельмень в сметану и, не дожевав, продолжил. — Матвей хоть и молодой, но парень безобидный. Усердный. Старается. И семья у него тут, корни. Не наш метод чужаков под подозрение брать без серьёзного повода. А что касается Смирнова… поддержки от него не жди. Он здесь так… ненадолго. Дело в суд передадим, уедет капитан в свою культурную столицу и забудет о нас. Он не из тех, кто будет рисковать своей задницей.  Я отстраненно наблюдал за ним, оценивая каждое слово. Это не было простой защитой коллеги. Это был сигнал. Предупреждение о негласных правилах, о местной «понятийной системе», где свои покрывают своих, а приезжий следователь из Москвы — чужак, которому не стоит рыскать слишком глубоко. — Без серьёзного повода? — тихо переспросил я, удерживая взгляд Дорофеева. — А по-твоему, что? Случайное совпадение, что все наши планы уплывают к убийце раньше, чем мы успеваем рот открыть? Что «безобидный малый» везде оказывается в нужное время и в нужном месте? Дорофеев нахмурился, его красноватое лицо стало ещё мрачнее. — Случайности — дело житейское. А кидать тень на своего — не по-мужски. Ты сначала докажи, а потом копай. А то получится, как говорится, «ищешь сучок в чужом глазу, а в своём бревна не видишь». В его голосе прозвучал лёгкий, но чёткий намёк. Угроза — копни в свою сторону, там тоже не всё чисто. Особенно с моей внезапной опекой над свидетельницей. Я медленно отпил из кружки остывшего чая, давая себе время на ответ. Дорофеев не просто защищал Краснова. Он показывал границы. Местные против приезжего. И если я буду давить на своего, ответка не заставит себя ждать. — Принял, — наконец сказал я, отставляя кружку. Мой голос был спокоен, но в глазах сверкала сталь. — Но дело важнее местных «понятий». Если твой «безобидный малый» окажется с грязными руками, никакие корни его не спасут. И тех, кто его прикрывал, — тоже. Это не Москва и не Сибирь. Это статьи 285, 33 и 294 УК РФ. И ты знаешь, сколько ему за это дадут.  Я откинулся на спинку стула, давая понять, что разговор окончен. Дорофеев молча смотрел на меня несколько секунд, затем тяжело вздохнул и кивнул, но во взгляде читалось неповиновение. Предупреждение было услышано, но не принято. Я достал банковскую карту и провел по терминалу, который принесла официантка. — Я угощаю, — коротко бросил Дорофееву. Тот лишь благодарно кивнул, уже поднимаясь из-за стола и на ходу доставая из кармана смятую пачку «Беломора».  Разговор повис в воздухе тяжелым, неразрешенным грузом. Я остался один. Совсем один в тихой, негласной войне с Матвеем и всей этой закрытой сибирской системой, где свои покрывают своих. Я вышел следом за ним на холодный воздух, и в тот же момент в кармане завибрировал телефон. Дежурный по управлению, голос собранный, без эмоций: — Товарищ майор, есть новости. Из областной больницы поступил звонок. К ним на скорой привезли девушку. Утверждает, что прошлой ночью её пытался изнасиловать тот самый арийский маньяк. Но их засекла патрульная машина.  Не труп. Живой человек. Свидетель. Возможность, наконец, получить не посмертные улики, а живые показания. Первая ласточка. — Понял. Выезжаем. Дорофеев стоял, прислонившись к стене, и затягивался первой порцией никотина, щурясь на проезжающие машины. — Че, опять жмур? — капитан вяло усмехнулся, выдохнув струйку дыма в морозный воздух. — Блять, как в воду глядел… — он сделал еще несколько глубоких затяжек, пока я открывал машину. Потом быстро и небрежно швырнул недокуренный бычок в жестяную урну. — Едем в больницу, — сообщил я, даже не повернув головы. — Не труп. Потерпевшая. Живая. Говорит, на неё напал наш убийца, но его спугнули. Дорофеев замер на секунду, его циничная маска сползла, обнажив искреннее изумление. — Живая? Серьёзно? Ну наконец-то хоть какая-то удача! — он уже по-другому, живее, двинулся к машине. — А то уже думал, он только трупы оставляет. Капитан тяжело опустился на пассажирское сиденье, распространяя вокруг запах табака и мятой одежды. — Надеюсь, эта девка ничего не напридумывала и сможет его опознать, — пробурчал он, но теперь в его голосе слышалась не только усталость, но и азарт. Я резко завел двигатель, и мы тронулись в сторону областной больницы. По дороге Дорофеев, оживившись, строил предположения: — Если он её не добил, значит, спугнули по-настоящему. Надо будет проверить все вызовы с того района за прошлую ночь. И камеры, если есть. Он же на машине, да? На той самой, серой Ладе? Может, она номер запомнила хоть частично? Я почти не слушал его, мысленно уже составлял план допроса. Живая жертва. Это меняло всё. Она видела его лицо? Слышала голос? Запомнила какие-то детали? Не была ли в наркотическом или алкогольном опьянении, что могло бы исказить воспоминания? Но главный вопрос висел в воздухе: почему он оставил её в живых? Нарушил свой почерк. Случайность? Или это был уже не он? Мы подъехали к больнице. Я заглушил двигатель и на секунду задержался в машине, глядя на освещённые окна приёмного отделения. — Пошли, — сказал я, распахивая дверь. — Только без твоих привычных шуточек, капитан. Девушка в шоке, ей нужна помощь, а не твоё остроумие. Дорофеев хмыкнул, но кивнул: — Понял. Ведём себя прилично. Как с монашками. Мы вошли в здание, и запах антисептика ударил в нос. Впереди была встреча, которая могла переломить ход всего дела. Или стать очередным тупиком. В приемном отделении нас встретила женщина-врач лет сорока в белом халате, с усталым, но собранным лицом. На бейджике было написано «Иванова Л.В., заведующая гинекологическим отделением». — Майор Одинцов? Капитан Дорофеев? — уточнила она, окинув нас оценивающим взглядом. — Проходите. Пациентка сейчас на процедуре, будьте готовы подождать. Она провела нас по длинному стерильному коридору с запахом хлорки и лекарств, до двери с табличкой «Смотровая №3». — И прошу вас, — она обернулась к нам, и в ее глазах читалась профессиональная твердость, смешанная с заботой, — помните о том, что она пережила. Это для вас она потерпевшая, а для нас — пациентка. И я максимально заинтересована в том, чтобы она выписалась отсюда в психологической целости и сохранности, а не с новой травмой от общения с правоохранительными органами. Я задумчиво кивнул, глядя на дверь смотровой. — Вам удалось взять биоматериал преступника? — Да, — врач кивнула, ее лицо стало еще серьезнее. — Половой контакт был совершён без защиты. Поэтому забор спермы произвели. Образцы уже готовы для передачи в вашу лабораторию. Я встретился взглядом с Дорофеевым. Мы подумали об одном и том же: арийский маньяк не оставляет таких следов. Он был аккуратен, ритуален. Это было непохоже на него. Снова пахло подражателем. Или чем-то ещё более странным. В этот момент по коридору быстрыми шагами подбежала Злата, слегка запыхавшись. На её лице играло недовольство. — Почему меня не предупредили? Я должна присутствовать при допросе такой потерпевшей! Дорофеев хмыкнул, лениво облокотившись об стену. — А вот и феминистическая помощь подоспела. Без тебя никак, Злата Анатольевна? — Конечно! — парировала она, сверкнув глазами. — Вы, мужланы, доведете бедную девочку своими некорректными вопросами до истерики, и она ещё больше замкнётся в себе. С такими потерпевшими нужно вести допрос крайне деликатно. Это не пьяный дебошир из вытрезвителя. — Слышь, дорогая, не учи нас, как допрос вести, — в шутку, но с лёгким раздражением ответил капитан, обведя взглядом её пышные формы. — Мы и не таких потерпевших видали. И вытаскивали из них показания. — «Вытаскивали» — это ключевое слово, — язвительно заметила Злата. — Я предлагаю не «вытаскивать», а получить информацию, не усугубляя её состояние. Я прервал спор, когда ощутил, как начала болеть голова. — Хватит. Злата, ты будешь присутствовать. Но вопросы буду задавать я. Твоя задача — следить за её реакцией и дать рекомендации. Капитан, ты будешь молча наблюдать и делать пометки. — Я повернулся к Ивановой, — мы готовы. Предупредите, пожалуйста, пациентку. Врач кивнула и скрылась за дверью. В коридоре повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь мерным гудением люминесцентных ламп. Мы ждали. Каждый думал о своём. Я — о том, что сейчас скажет эта девушка. Слова, которые, возможно, наконец перевернут это дело. Он изнасиловал её в ту ночь, когда мы были с Анфисой на Байкале. Может ли это быть просто совпадением? Если это был действительно Власов, то почему он не довёл дело до конца? Почему так торопился, что не использовал защиту, как делал всегда? Как он мог так глупо проколоться? Если только… Если только в тот день не случилось что-то, что вывело его из равновесия. Наш разговор с Анфисой на Байкале, тот несостоявшийся поцелуй… Или… его собственная встреча с ней в ту ночь. Что она могла сказать ему, чтобы так взбесить? Я подошёл к окну, чтобы проветрить голову, и мне показалось, что я увидел знакомый затылок. Матвей. Он быстро нырнул в такси, которое тут же выехало с территории больницы. Я с раздражением стукнул ладонью по холодному подоконнику, отчего Злата вздрогнула. Сука… Не просто так эта крыса сунула нос сюда. Ой, не зря… Значит, и вправду это дело рук Власова. И его прикрытие уже здесь, чтобы оценить последствия. В тот момент медсестра подвела за руку бледную девушку. На её шее и руках были синяки и ссадины. На губах — запёкшаяся кровь. Она выглядела разбито и отрешённо. Лениво скользнула по нам взглядом и молча побрела в смотровой кабинет, который заведующая любезно предоставила нам для допроса. Мы вошли следом. Я сел напротив, Злата — немного поодаль, чтобы наблюдать за реакцией. Дорофеев остался у двери, стараясь казаться меньше. — Майор Одинцов. Виктория Сергеевна, — начал я тихо, но чётко. — Мне нужно задать вам несколько вопросов. Это поможет нам найти того, кто это сделал. Вы готовы? Она кивнула, не глядя на меня, уставившись в свои сведённые руки. — Опишите, что произошло. В деталях, с самого начала. Она говорила нехотя, обрывисто, голос срывался. Подъехал к кафе, когда она пыталась вызвать такси. Увез в лес. Избил. Насиловал. Кричала — он испугался и сбежал. — Он говорил что-то? — спросил я. — Особые слова, фразы? Может, упоминал чьи-то имена? — Нет… — прошептала она.  — Вы видели его лицо? Запомнили какие-то черты? — Темно было… Да и я… была не самой трезвой, — она сжалась ещё сильнее. — Но мне показалось… что это был тот, кого показывают по новостям. Тот маньяк… — Вы помните его машину? Какие-то запоминающиеся моменты: марка, модель, цвет, салон?  — Нет, совсем ничего.  Сердце упало. Слишком уж очевидно. Я достал из папки фотографию Олега Власова и положил перед ней. — Это он? Она посмотрела на фото, и её лицо исказилось от страха и отрицания. Она замотала головой, почти истерично. — Нет! Нет, это не он! Тот был… другое лицо. Жёстче. И глаза… злые совсем. Я переглянулся со Златой. В её взгляде читалось то же разочарование и недоумение. Не Власов. Значит, снова подражатель. Или кто-то третий, кто решил воспользоваться ситуацией. Но почему тогда здесь был Матвей? Простое совпадение? Не верю. — Хорошо, — я убрал фото. — Мы закончили. Спасибо вам. Вы очень помогли. Когда мы вышли в коридор, Дорофеев разочарованно вздохнул: — От жмурика и то больше информации. Пойду покурю на улице.  Злата взорвалась: — Видишь! Я же говорила! Это не его почерк! Он бы не оставил её в живых! Он бы не стал так рисковать! — Но он рискнул, — тихо сказал я, глядя в пустой коридор. — Рискнул, потому что был вне себя. Потому что его что-то вывело из равновесия. И мы с тобой знаем, что. Она замолчала, поняв, к чему я клоню. Анфиса. Только она могла так повлиять на него. — Ей надо уехать из той квартиры, Марк, — наконец сказала Злата. — Пока не стало слишком поздно. Я взглянул на профайлера твёрдо и холодно. — Зачем ты всем растрепала про Матвея? Злата растерянно раскрыла рот, но тут же взяла себя в руки, её глаза вспыхнули обидой. — Потому что ты сходишь с ума и начинаешь видеть того, чего нет, — выпалила она, сдерживая дрожь в голосе. — Да, я согласилась помочь тебе взять образец его ДНК. Но на этом всё. Больше помощи от меня не жди. Я с силой сжал челюсть, прожигая её взглядом. Каждая мышца напряглась. Без слов развернулся и молча пошёл по пустому больничному коридору, отбивая шаги по кафелю. В кармане брюк зазвонил телефон. На экране — номер, от которого похолодело внутри. Полковник Макаров. Следственное управление СК по Москве. Мой прямой начальник.  Я остановился, прислонившись к холодной стене. Собрался с силами. Георгий Александрович звонил нечасто. Совсем. Обычно это означало одно: либо прорыв в деле, либо серьёзные проблемы. Судя по тону Златы и внезапному появлению Матвея у больницы — второе. Я глубоко вдохнул, прочистил горло и принял вызов. — Здравия желаю, товарищ полковник.  Голос в трубке был спокоен, но в этой спокойности чувствовалась стальная пружина: — Марк. Доложи обстановку. До меня дошли слухи, что ты устроил охоту на своего же оперативника. Это правда? Я ощутил, как по спине пробежал холодок. Слухи. Значит, Злата или Дорофеев уже успели нажаловаться. — Сверху позвонили?  — Снизу постучали, мать твою! — воскликнул полковник, но в его голосе не было злости, в нем отражалось лишь отцовское беспокойство. — Одинцов, ты че творишь? Уже столько времени прошло, а преступник еще на свободе! Еще и эти слухи про твоего оперативника и про жену подозреваемого… Если о себе не хочешь, то о коллегах подумай! Загубишь карьеру всей спецгруппе. В героя решил поиграть? Тогда ты выбрал не ту профессию, сынок! Я устало провел рукой по лицу. Все еще не мог поверить, что до него дошли все слухи, причем, уверен, в самых лучших красках.  — Георгий Александрович, у меня есть основания подозревать старшего лейтенанта Краснова в сговоре с главным подозреваемым. Он передаёт информацию Власову. К тому же, полковник Шмелев в курсе. Каждое мое действие подкреплено его словом.  — Основания? Или домыслы? — полковник не повышал голос, но каждое слово било точно в цель. — Ты представил доказательства? Нет. Ты действуешь в обход процедур, сеешь недоверие в команде. И, как мне сообщили, увлёкся свидетельницей. Это так? Я стиснул телефон так, что треснул чехол. — Я действую в интересах дела. Анфиса Ростовецкая — ключевой свидетель. И она в опасности. Краснов… — Достаточно, — резко оборвал полковник. — Я временно отстраняю тебя от оперативного руководства. Капитан Смирнов примет командование. Ты сосредоточься на аналитике. И, Марк… — в голосе Макарова впервые прозвучало что-то похожее на предупреждение, — не зарывайся. Официальный запрос по поводу твоего поведения уже на моём столе. Уладь это. И быстро. Чтобы я его не подписывал.  Связь прервалась. Я медленно опустил руку с телефоном. В ушах стоял звон. Отстранение. Запрос. Всё рушилось именно тогда, когда мы были так близки. Я посмотрел в конец коридора, где у выхода маячила Злата. Она что-то говорила Дорофееву, и тот кивал. Мне нужно было побыть одному. Чтобы подумать. Чтобы решить, как действовать дальше, когда официально руки были связаны. Но я знал одно: останавливаться нельзя. Даже если придётся действовать в одиночку.