Путь Ариадны

Его губы были твёрдыми и властными, а руки — тёплыми и уверенными. Я тонула под шлейфом спелого граната. Всё внутри плавилось и рвалось наружу под его прикосновениями. Вот он, тот самый момент, когда можно было забыть обо всём: о страхе, о прошлом, о том, кем мы были. Остаться просто мужчиной и женщиной. И вдруг — эта проклятая, оглушительная вибрация. Марк оторвался так резко, будто его ударило током. Я осталась лежать на кровати, вся дрожа, с бешено колотящимся сердцем, с кожей, которая ещё горела от его прикосновений. Разочарование накатило такой горькой волной, что слёзы выступили на глазах. Почему сейчас? Почему именно сейчас?! Я наблюдала, как он, запыхавшийся, с растерянным взглядом, схватил телефон. Его лицо стало чужим — сосредоточенным, острым. Он смотрел на экран, и я увидела, как поменялось его выражение. Сначала — напряжённое ожидание. Потом… лёгкая судорога разочарования пробежала по его губам. Он увеличил что-то на экране, и его плечи поникли. Но потом Марк пролистнул дальше. И замер. Буквально окаменел. Глаза расширились, в них мелькнуло нечто, от чего у меня похолодела кровь. Не торжество. Не победа. А скорее… ужас. Холодный, осознанный ужас перед открывшейся бездной. — Что случилось? — прошептала я, садясь на кровать и обнимая себя за ноги. Он поднял на меня взгляд. И я увидела в его серых глазах такую пропасть усталости, боли и растерянности, что мне захотелось обнять его. — Кажется, у меня есть ДНК убийцы, — прозвучало как гром среди ясного неба. Последовал сбивчивый, обрывистый диалог. Он говорил о предполагаемом убийце, о сыне, о том, что коллега Марка не родня убийце. Его слова были облегчением и приговором одновременно. Он получил доказательство, но не мог его использовать. Он был в тупике. Но что еще за… сын?! И тогда Одинцов внезапно изменился. Он мгновенно присел на корточки передо мной, его руки легли на кровать вдоль моих бёдер, отгораживая меня от всего мира. Сердце учащенно забилось, увидев его голый торс в расстегнутой рубашке в непосредственной близости. Было сложно представить, что еще пару минут назад я прикасалась к нему, а он напрягался и замирал от моих прикосновений. Я затаила дыхание, уловив в его взгляде мольбу, боль и ещё что-то… что-то безумно нежное и беззащитное, от чего у меня замирало сердце. — Анфиса, — его голос сорвался на шёпот. Он был хриплым от невысказанных эмоций. — Я прошу тебя, скажи имя. Скажи, кто он. Он уже давно понял, что я знала. Это не было вопросом. Это была мольба. Последняя надежда. Его ладонь накрыла мою. Его пальцы были тёплыми и немного дрожали. Я нервно сглотнула, ком подступал к горлу. В его глазах я видела не следователя. Видела человека, который запутался, который просил о помощи. Который доверял мне больше, чем всем своим коллегам. Я приложила ладонь к его щеке, и он на миг прикрыл глаза, будто это простое прикосновение было для него глотком долгожданного свежего воздуха. Большим пальцем я нежно погладила шероховатую двухдневную небритость. Его кожа была горячей. Он вздохнул так глубоко, что всё его тело дрогнуло. Слёзы начали застилать взор, я больше не могла сдерживаться. Меня трясло — и от того дикого притяжения к нему, и от леденящего осознания, что сейчас всё закончится. Вот оно, мгновение правды, которое он так ждал. Я скажу ему имя — и он исчезнет. Потому что я для него — та самая нить Ариадны. Он найдёт выход из лабиринта лжи, «убьёт» чудовище… и бросит меня одну на этом проклятом острове отчаяния, как когда-то бросили Ариадну.  Он почувствовал мои слёзы. Его глаза открылись, и в них было не торжество охотника, получившего добычу. В них отражалась моя боль. — Не плачь, — прошептал он, и его рука легла поверх моей, прижимая её к своей щеке сильнее. — Пожалуйста, не плачь. Ты всю жизнь одна. Одна наедине с болью, горечью, потерями и обидами.  — Ты все понимаешь… — прошептала я хрипло.  — Я все понимаю, — ответил Марк и преподнес мою вторую ладонь к своим губам. Он едва заметно, с осторожностью, будто моя рука была хрустальной, поцеловал ее с такой нежностью, что у меня болезненно защемило в груди. — Но теперь ты не одна. Позволь мне помочь тебе. Мы должны посадить этого психопата за решетку. Слёзы текли сами, горячие и солёные, смывая последние барьеры. Я смотрела на него, на этого сильного, сломленного мужчину, который просил у меня помощи, и понимала, что еще не время. — Не могу… — обессилено выдохнула. — Только после экспертизы. Я должна знать наверняка точно ли это моя сестра. А вдруг… вдруг я оговорю человека? Я ждала вспышки, давления, настаивания. Но его реакция оказалась иной. Он с пониманием кивнул, его взгляд стал мягким. Большим пальцем он нежно, почти с отеческой заботой, вытер слёзы с моих щёк. Его прикосновение было невероятно тёплым и нежным.   — Хорошо, — тихо сказал Марк. — Я понимаю. Он не стал спорить. Не стал доказывать. И его уступка значила для меня гораздо больше, чем любые клятвы. — Ложись, — его голос прозвучал твёрдо, но без приказа. Скорее, как просьба. — Тебе нужно отдохнуть. Марк помог мне лечь, его движения были удивительно бережными. Затем натянул на меня одеяло, укрыв с ног до головы, будто пряча от всех бед. На мгновение он склонился ко мне, и его губы коснулись моего лба. Этот поцелуй был не страстным, а каким-то… оберегающим. Таким, каким меня, наверное, никто и никогда не целовал. Даже собственная мать.  — Спи, — прошептал он. — Я рядом. Он подобрал кобуру с табельным и выключил свет в комнате, оставив гореть светильник в коридоре, чтобы мне не было страшно в незнакомом месте. Дверь за ним закрылась с тихим, но надежным щелчком. И я устало выдохнула, снова оставшись в одиночестве. Но на этот раз одиночество было другим. Оно не было пустым и давящим. Оно было наполнено эхом его слов: «Я рядом». И запахом его одеколона на моей подушке. Впервые за долгие годы я чувствовала не страх, а странное, хрупкое спокойствие. В его простых словах была такая душевная искренность, что у меня внутри что-то перевернулось. Может быть, не все нити Ариадны обречены быть оборванными. Может быть, у этой истории может быть другой конец…

*** 

Я лежала в постели, и первое, что ощутила, — это его запах. Не тот, что остался на подушке после ухода, а настоящий, живой, исходящий от него самого. Он пах спелым гранатом — сладковатым, терпким, с едва уловимой горчинкой. И под этим, как прочный фундамент, чувствовалась прохладная, почти металлическая основа дорогих духов — что-то от сандала с лёгким дымным шлейфом, словно от тлеющих поленьев в камине. Этот аромат был им: сложным, тёплым, но с неизменной стальной сердцевиной. Он пах безопасностью. Его руки ласково гладили мои волосы. Я улыбалась, не открывая глаз, растворяясь в его запахе и прикосновениях. Но поглаживания в какой-то момент стали тяжелее, навязчивее. А запах… запах стал меняться. Сладкая гранатовая свежесть стала приторной, густой, как забродивший сок. А благородные ноты кожи и сандала приобрели химический, удушливый оттенок крепкого дедовского одеколона. Того самого, которым всегда пах Олег. Я попыталась открыть глаза, но веки были свинцовыми. — Ты так красива с синяками, — прошептал его голос. — Сразу видно — моя.  Меня бросило в пот.  Это был не бархатный баритон Марка, а сиплый, с хрипотцой, голос Олега. Его рука скользнула с волос на шею. Ладонь была тёплой, но от её прикосновения, теперь пахнущей табаком и чужим потом, по коже побежал ледяной страх. И тогда я увидела. Его лицо, склонившееся надо мной, начало меняться. Черты Марка расплывались, как рисунок на мокром стекле, и проступали знакомые, ненавистные черты Олега. А тот двойной, смешанный запах — благородный и убогий — сводил с ума. — Дура, он тебя бросит, — прошипел Олег, его дыхание, пахнущее тяжелым табаком, обожгло щёку. — Он использует тебя и выбросит. А я — никогда. Ты навсегда останешься только моей. Ты — моя… Лезвие блеснуло в его руке. Острая, жгучая боль впилась в шею. — Не бойся, — прошептало существо над моим лицом, и это был голос Олега, но с интонациями Марка. От этого диссонанса на голове зашевелились волосы. Всё вокруг резко переменилось. Я уже не лежала в постели, а бежала по тёмному лесу. Босые ноги вязли в чём-то мягком и влажном. Я слышала за спиной его тяжёлое дыхание. Оно было уже совсем другим — звериным и ненавистным.  Я споткнулась и упала. Силы покинули меня. Перевернулась на спину и увидела Олега. Но в его движениях, в том, как он наклонился, угадывалась сдержанная мощь Марка. Лезвие блеснуло в его руке. Острая, жгучая боль впилась в шею. Я проснулась с беззвучным криком, вжавшись в подушку. Сердце колотилось, вырываясь из груди. Я судорожно провела рукой по шее — целой, неповреждённой. В номере было тихо и пусто. Но в ушах ещё звенел тот жуткий голос-гибрид, а в памяти стояло лицо, которое было и Марком, и Олегом одновременно. Самый страшный кошмар оказался не в том, что один из них — маньяк. А в том, что в каком-то чудовищном смысле они оба разрывали меня на части. И сон сказал правду, от которой не было спасения даже в реальности: в этой игре я всегда буду разменной монетой.

***

Не спала с шести ура. Ровно в восемь в дверь постучали. Три чётких, негромких удара. Я только вышла из душа и высушила волосы. Взглянула на электронные часы на тумбочке и почувствовала, как сердце ёкнуло. Как по расписанию. Марк стоял в коридоре, уже одетый в серую водолазку, которая так невероятно подчеркивала его светло-серые, почти прозрачные глаза. На этот раз он был без плечевой кобуры с оружием. От него пахло мятной зубной пастой и тем самым гранатово-кожаным шлейфом, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с безопасностью и… со вчерашним. — Доброе утро, — произнёс он, и его взгляд на секунду скользнул по мне, прежде чем уйти куда-то в сторону. Я была в той же растянутой тунике и шортах, волосы распущены и аккуратно уложены на плечах. — Идешь на завтрак? Между нами повисла та самая густая, плотная неловкость. Воздух будто сгустился от невысказанного. Я видела, как его взгляд на миг задержался на моих губах, и тут же отвел в сторону. Он вспомнил. И я вспомнила. Жар разлился по щекам. Мы оба стояли на пороге, разделённые не пройденным шагом, а целой пропастью из почти случившейся близости и внезапно оборвавшегося момента. — Я… да, конечно, — выдавила, чувствуя себя нелепо. — Только… мне нужно переодеться. Он кивнул, сделав шаг назад, чтобы я прикрыла дверь. Его движения были чуть более скованными, чем обычно.  — Я буду ждать у лифта. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце бешено колотилось. Зачем? Зачем я это делала? Достала из чемодана то самое короткое чёрное платье и шуршащую упаковку с колготками. Ответ был простым и сложным одновременно: мне нужно было вернуть хоть каплю контроля. Над ситуацией, над его взглядом, над собой. Я быстро надела чёрные капроновые колготки и натянула платье. Ткань обняла тело, напоминая о вчерашнем вечере и о его руках на моей талии. Поправила макияж, причесалась и, сделав глубокий вдох, вышла в коридор. Марк стоял у лифта, заложив руки в карманы брюк, и глядел в пол. Когда он услышал мои шаги, сразу поднял голову. Его взгляд скользнул по мне — от каблуков до распущенных волос — и на миг задержался на силуэте, который так отчётливо проступал под тканью платья. Я увидела, как сжались его челюсти, и он с трудом, буквально физическим усилием, отвёл глаза в сторону, снова уставившись на панель вызова лифта. Он думал о том же. Как его руки скользили под моей одеждой. Как его дыхание смешивалось с моим. И о том, как резко всё оборвалось. — Готова? — его голос прозвучал чуть хриплее, чем пару минут назад. — Готова, — ответила, подходя ближе. Мы снова погрузились в молчание, но теперь оно было иным. Напряжённым, электрическим. Он чувствовал мой вызов. А я — его реакцию. Это было опасно и… пьяняще. Когда двери лифта закрылись, он сказал, не глядя на меня: — Пока мы завтракаем, нужно поговорить. О деле. — Конечно, — тихо согласилась я, понимая, что эта игра только начинается. И ставки в ней стали ещё выше. Я сглотнула ком в горле. Да, о деле. Это была единственная твердая почва, которая у нас оставалась. Всё остальное — поцелуи, прикосновения, шёпоты — утонуло в тягучей тишине утреннего недомолвка. Мы взяли подносы с едой. Марк — яичницу-глазунью, пару баварских сосисок и чашку чёрного кофе. Я взяла только яичницу и добавила к своему заказу трайфл в стаканчике, сверху которого красовались дольки спелой клубники, присыпанные сахарной пудрой. Усевшись за столик у окна, я неловко прочистила горло. — Забыла поблагодарить тебя за ту шикарную фруктовую корзину, которую ты принёс мне в больницу. Мне было очень приятно, но я была не в состоянии любезничать. Извини. Но те спелые и сочные гранаты я оставила напоследок. Они были очень… вкусными. Я произнесла это тихо, сделав акцент на слове «гранаты», и взглянула на него с интригой. Мой колкий, возбуждающий взгляд не остался без внимания. Он тут же втянул в себя больше воздуха, загадочно улыбнулся, отвел взгляд в сторону и чуть подправил воротник водолазки у горла. Я прекрасно видела, что была ему небезразлична. И это тешило моё самолюбие. Тот факт, что я официально замужем, а он — следователь по уголовному делу, в котором я числюсь, как свидетель, — только раззадоривал пылкую страсть и кружил голову. Мы принялись завтракать. Марк натянул привычную непроницаемую маску на лицо, прочистил горло и сказал: — Анфиса. Для начала мы должны обсудить кое-что. То, что произошло вчера… не должно было случиться. Это была моя ошибка. Я нарушил свой же принцип. Произошедшее не должно повлиять на дело. Я ухмыльнулась. Вот она, попытка вернуть контроль над ситуацией. Неловкость после вчерашнего мешала его профессиональному взаимодействию.  — Марк, — произнесла я негромко, дожевав кусок яичницы. — Я не мусор. Меня не получится замести под ковёр. То, что произошло вчера… Не знаю, как ты, а я ни о чём не жалею. Но если произошедшее как-то может повлиять на ход дела… Так и быть, мы отодвинем это на задний план. Но забыть… я не смогу. Моё признание удивило его. Он опустил взгляд в тарелку, не совсем согласный с моими словами.  — Анфиса, это ошибка, — повторил он, словно заклинание. — Давай смотреть правде в глаза: ты замужем, а я… всего лишь следователь в деле, в котором твой муж проходит главным подозреваемым. Между нами не должно ничего быть, кроме разговоров о деле. Замужем… Знал бы ты, из-за чего я в это ввязалась.  Я кивнула и мельком улыбнулась. Подумала о том, что этим разговором он убеждал сам себя. Снова и снова. — Ты мне задолжал кое-что, — с интригой произнесла я, взглянув на него украдкой. В его глазах на несколько секунд застыл вопрос, но потом он рассеялся.  — Я помню, но сейчас не самое подходящее…  — Звони ей. Прямо сейчас, — перебила я, кивнув в сторону его телефон на столе. Марк растерялся, оглянулся по сторонам и бросил взгляд на погасший экран. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — с непоколебимой уверенностью ответила я. Он глубоко вдохнул и неуверенно взял телефон. Порылся в телефонной книге, нашёл номер сестры и вдруг положил аппарат на стол. — Нет, это глупо. Я должен подгото… — Звони прямо сейчас, — настойчиво перебила я, наклонившись к нему через стол. — Толик помер, не предупредив меня. Я тоже была не подготовлена и ощущала себя полностью обнажённой перед монстром из детства. Так что звони, теперь твоя очередь. Марк устало вздохнул, на секунду отвел растерянный взгляд в сторону и решительно взял в руки телефон. — Ростовецкая, ты… Я снова кивнула на телефон с улыбкой на устах. Он сделал пару движений по сенсору и приложил телефон к уху. За минуту на его лице промелькнули тысячи эмоций. Его взгляд рассеянно скользил по столу, по мне, по всему ресторану. Он слушал длинные гудки, которые в любую секунду могли оборваться, и он услышал бы родной голос, который не слышал несколько лет. В конце концов, гудки прекратились, и звонок сбросился. — Абонент недоступен, — констатировал он устало. — Может, она поменяла номер за эти годы? — уточнила я. Он фыркнул, отпив горячий капучино. — Смеёшься? Я работаю в следственном управлении Москвы. И могу достать номер даже твоего прадеда. Я показательно закатила глаза с глупой улыбкой в ответ на его самомнение. — Позвони ей позже, а потом расскажешь, как всё прошло. — А ты пообещай мне, — его голос стал серьёзным, а взгляд приковал меня к месту. — Как только придёт результат экспертизы по поводу твоей сестры, ты сначала расскажешь всё, как было. А уже потом посмотришь на результат. Договорились? Я кивнула, поджав губы. В этот момент по ресторану раздался отчётливый, властный цокот каблуков. Все мужчины, сидевшие за столиками, тут же свернули шеи вслед за эффектной девушкой. Мы с Марком одновременно повернули головы и натолкнулись на колкий и самоуверенный взгляд Златы. Одинцов устало вздохнул, предвкушая непростой разговор. — Доброе утро, товарищ майор, — произнесла она нарочито громко, чтобы все вокруг услышали. Её взгляд скользнул по мне с лёгкой насмешкой. — И вам, Анфиса. — Доброе утро, — ответила я скромно, опустив взгляд в прозрачный стакан с трайфлом, внезапно потерявшим всякий вкус. От профайлера исходил приятный, но навязчивый цветочный аромат парфюма со сладкими, цветущими нотками. Она была уже при полном параде: пышная волнистая укладка из рыжих волос, безупречный нюдовый макияж, подчёркивающий скулы. На её идеальной фигуре, с узкими плечами и широкими бёдрами, красовался дорогой костюм-двойка бордового цвета и шёлковая блуза цвета шампань. Поверх костюма она накинула зимнее пальто, небрежно перекинутое через плечо — картинка с обложки глянца. — Не ожидала встретить вас здесь…  вместе, — продолжила Злата, её глаза буравили Марка. — Капитан Смирнов ищет тебя по всему городу. У нас совещание через пятнадцать минут. Появилась новая информация.  Она сделала паузу, давая понять, что эта информация куда важнее, чем трапеза со мной. Марк отпил кофе, его лицо было невозмутимым. — Я буду в управлении через полчаса. — Хорошо, — кивнула Злата, и её взгляд наконец переключился на меня. Он был оценивающим, холодным. — Анфиса, вы выглядите… отдохнувшей. Рада за вас. — Спасибо, — улыбнулась я ей в ответ самой невинной улыбкой, какую только смогла изобразить. — Вы тоже всегда прекрасно выглядите. — А вы как тут оказались? — поинтересовалась Злата, бросив небрежный, но колкий взгляд в мою сторону. — Случайное совпадение, — выпалила я, ощутив, как загорелось лицо. — В квартире небезопасно. И только в этой гостинице были свободные номера. Я сама не знала, зачем оправдывалась. Наверное, чтобы отгородить Марка от лишних подозрений. Профайлер коротко кивнула и загадочно улыбнулась, сделав вид, что поверила. Но в её глазах читалась полная уверенность в обратном. — Ты ведь пришла не для того, чтобы сообщить мне о совещании? — напрямую спросил Одинцов, вскинув на неё внимательный, стальной взгляд. — Приехала, чтобы забрать свои вещи из твоего номера, — с хитрым намёком произнесла она, мельком бросив на меня изучающий, ядовитый взгляд. Марк взглянул на меня обеспокоенно и тут же вонзил в Злату убийственный взгляд. Я опустила глаза, стараясь сохранить спокойствие, и принялась ковыряться ложкой в стаканчике с пирожным, будто это требовало всей моей концентрации. — Ты ничего у меня не оставляла, — ответил он твёрдо, без тени колебаний. Его голос был ровным и холодным. Злата лишь хихикнула, погладив его по плечу водолазки снисходительным жестом. — Одинцов, в жизни ты такой невнимательный… — загадочно пролепетала она и, бросив на нас последний многозначительный взгляд, развернулась и вышла из ресторана, оставив за собой шлейф дорогих духов и тяжёлую, гнетущую тишину. Марк проводил её взглядом, и по напряжённым мышцам его шеи я поняла, насколько эта игра его раздражала. Он резко отодвинул чашку с кофе. — Не обращай внимания. Она просто пытается манипулировать. Но её слова — «забрать свои вещи» — уже висели в воздухе отравленным клинком. Они создали картину, которую было невозможно игнорировать: его номер, её вещи… их близость. И этот намёк больно ранил, заставляя сомневаться даже в тех крохах доверия, что между нами успели зародиться. И вдруг я с жуткой ясностью вспомнила. Больницу. Как она тогда смотрела на него. Как он грубо обрывал её расспросы, но в этой грубости была какая-то своя, нажитая близость. Я тогда предположила, что они спят друг с другом. И сейчас, глядя на её самоуверенную ухмылку и его сдержанную реакцию, в этом не осталось никаких сомнений. В горле встал ком горькой обиды. Глупой, нелепой, но такой сильной. Всё, что было между нами за эти сутки — его беспокойство, тот поцелуй, ночной разговор, — вдруг показалось наигранным спектаклем. Игрой, где у меня была роль простушки, которую водили за нос. Я резко отодвинула стул. Ножки громко заскребли по полу. — Думаю, нам лучше не видеться, пока не придёт результат экспертизы. Я не смотрела на него. Не могла видеть его лица — ни оправданий, ни равнодушия. Просто развернулась и пошла прочь, ощущая взгляды других посетителей. Слёзы жгли глаза, но я сжала кулаки и подняла голову выше. Прошла мимо стойки, вышла в холл и почти побежала к лифтам, отчаянно желая оказаться в номере, в одиночестве.  Что, если Олег был прав? Марк использует меня для раскрытия дела. А все эти его слова про ошибку, про принципы — всего лишь часть манипуляций, чтобы я привязалась к нему еще больше, и раскрыла все карты?  Каждая клеточка тела кричала от боли и унижения. Для меня он за эти дни успел стать чем-то бо́льшим. И это была моя ошибка.