Путь Ариадны

Прошло пять дней. Пять долгих, тягучих дней. Мы с Анфисой не виделись и не переписывались. Я лишь знал, что она все еще жила в моей гостинице. У меня было время написать ей пару слов, но я не стал её беспокоить, упорно ожидая результата экспертизы. Каждый раз, когда телефон вибрировал, сердце замирало. Но это были лишь служебные сообщения. С коллегами отношения стали натянутыми, как пересохшая струна. Во-первых, Злата. Она продолжала вставлять палки в колёса с изящным, смертоносным постоянством. Её намёки, её колкие замечания на планерках… Я уже молчу про тот донос Шмелёву. Но, как криминальный психолог, признаюсь, она была чертовски хороша. Её интуиция, её умение выстраивать профиль — её профессиональных заслуг я умалить не мог, даже скрипя зубами от раздражения. Во-вторых, Матвей. Я не мог смотреть на него как прежде. Хоть и сохранял чисто деловые, подчёркнуто корректные отношения. Рукопожатие и публичные извинения не сняли камень с души. Я видел в его глазах ту самую «подорванную уверенность», о которой говорил Шмелёв. И каждый его доклад я слушал с вдвойне пристрастным вниманием, выискивая малейшую фальшь. В-третьих, я больше не начальник спецгруппы. Я не вёл её по заданному руслу, а подчинялся Смирнову. Сидеть на совещаниях не во главе стола, а где-то сбоку — это был своеобразный профессиональный ад. Но, признаться честно, капитан Смирнов оказался умнее и порядочнее, чем я ожидал. Он не стал ломать выстроенную мной структуру расследования. Он придерживался моей основной версии, что Власов и есть Краснов. И мы методично, шаг за шагом, шли по намеченной цели — поймать его по горячим следам. То, что он был где-то рядом, у нас не было никаких сомнений. Слишком много «совпадений». Слишком много утечек информации, которые теперь нельзя было списать на Матвея. Это означало одно: у Власова был ещё один источник. Или Анфиса всё это время вела с ним двойную игру. Эта мысль отравляла сильнее всего. Я сидел за своим столом — уже не главным в кабинете — и смотрел на фотографию первой жертвы в Иркутске. На Алису. Результат экспертизы должен был прийти сегодня. И тогда я узнаю, не ошибался ли я в главном. В ней.

***

Все ушли на обед. Аппетита не было. Я остался в кабинете, который мне уже не принадлежал, и вгрызался в гистологический отчёт по последней жертве. С каждой минутой был уверен в причастности Матвея до скрежета в зубах. Его появление в больнице… И потерпевшая на допросе вдруг резко начала отрицать причастность Власова, едва увидев его фото. Было ощущение, что её просто напугали. Рубашка болезненно сдавила горло, пришлось расстегнуть верхнюю пуговицу. Пиджак сковывал движения, давя на плечи. Я встал из-за стола, чтобы наконец снять его, как дверь кабинета с силой распахнулась. Ворвалась Злата. Я не обратил на неё внимания, продолжив изучать материалы дела, будто её не существовало. — Одинцов, не хочешь поговорить? — начала она, медленно обойдя стол. Голос вроде был спокойный, но её взгляд метал янтарные огни. — О чём мне с тобой говорить? — отстранённым голосом произнёс я, не спуская взгляда с бумаг. Она подошла ко мне вплотную и осторожно, почти ласково, положила руки на мои плечи. Её пальцы начали делать лёгкие, массажирующие движения. Я инстинктивно сжал челюсти, ощутив, как по спине пробежали мурашки отвращения. — О нас, — прошептала она, приближая лицо к моему уху. Её дыхание было горячим. — О том, что ты зря дуешься. Я могла бы быть тебе полезной. Очень полезной. Она пахла дорогими духами и уверенностью в себе. Её руки скользнули с плеч на грудь. — Думаешь, я забыл, как ты настучала на меня полковнику? — я оставался неподвижным, но мой голос был ледяным. — Не удивлюсь, если и до Москвы дозвонилась. — Брось… — она фальшиво рассмеялась, её пальцы принялись расстёгивать пуговицу на моей рубашке. — С чего ты взял, что это я? Очевидно, что это Матвейка мстит тебе. Он же знает, что ты его в подозрении держишь. Её прикосновения стали все ниже, настойчивее, неприличнее. Она пыталась повернуть моё лицо к себе. Я резко подскочил с места, с силой стряхнул её руки, и нервно натянул пиджак. — Хватит, Злата! Кончай этот цирк. У нас работа. Её лицо исказилось. Маска соблазнительницы мгновенно сползла, обнажив чистую, неприкрытую ярость. — Работа? — она фыркнула. — А твои игры с этой сумасшедшей — это что, работа?! Ты её, что, по протоколу трахаешь?! Я не ответил, просто смотрел на неё с холодным презрением. Это её добило окончательно.  — Думаешь, я не знаю, что ты хочешь меня использовать? — мои слова прозвучали тихо, но чётко, как удар хлыста. — Как трамплин, чтобы перебраться работать в Москву? Все твои «помощи» и «советы» всегда имели ценник. Только я не товар, Злата. И мои связи — не лифт для твоей карьеры. Её глаза расширились от ярости и удивления, что я раскусил её главный мотив. — Ах, да! — взвизгнула она, теряя последний контроль. — Насчёт твоего любимого лейтенанта! Готова поспорить, ты до сих пор веришь, что он предатель. А знаешь, почему экспертиза показала, что он и Власов не родственники? Потому что я подменила стаканчики! Выбросила его и подсунула свои! Поэтому твой «гениальный» анализ — это говно! Ты сходишь с ума, Одинцов! И что будет дальше? Завтра ты обвинишь меня в том, что я в сговоре с убийцей? Или Шмелев?! Она выпалила это одним духом, задыхаясь. В кабинете повисла оглушительная тишина. Я смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Всё стало на свои места. Все «совпадения», вся ложь. И её признание было страшнее любого официального доклада. — Какая же ты сука, Золотарева. Как профайлер ты хороша, но как человек, ты г… И в этот самый момент меня перебил звонок телефона. Лаборатория СК. Я медленно поднял трубку, не отрывая взгляда от Златы, которая, опомнившись, с ужасом смотрела на меня, понимая, что натворила. — Марк Александрович, анализ готов. Вы должны это увидеть… — донёсся из трубки голос лаборантки. Но я уже почти не слушал. У меня в руках было признание, которое перечёркивало всё. Теперь я знал. И она знала, что я знаю. Мне не нужно было повторять дважды. Я уже мчался на первый этаж, позабыв предупредить остальных коллег. Лаборатория должна была позвонить Смирнову, как начальнику спецгруппы. Но, вероятно, из-за того, что постановление на забор материала у Анфисы выписывал я, будучи главным, она посчитала нужным сообщить первому мне. Я был почти уверен — никто ещё не был в курсе. Тяжело дыша, я распахнул холодную дверь лаборатории. Екатерина Михайловна, заведующая лаборатории, встретила меня с глазами по пять копеек. — Товарищ майор… — Что? Что там?! — с нетерпением воскликнул я, взглянув в монитор. Сплошные цифры и незнакомые слова. — Совпадение на пятьдесят три процента, — сообщила она, ткнув обратной стороной ручки в процентное соотношение. — Они родные сёстры. В горле пересохло. Я нервно сглотнул. Худшие опасения подтвердились. Анфиса знала всё. С самого начала. — Распечатайте мне несколько экземпляров… пожалуйста, — всего лишь изрёк я, уже набирая ей сообщение.  — «Получил результат экспертизы. Нужно срочно встретиться. Сегодня». Появились две синие галочки. Она почти сразу прочитала и начала печатать ответ. — «Байкал, то же место, в 14:00», — последовал незамедлительный ответ. Я молча положил один из листов с результатами на стол полковнику. Он долго изучал его, лицо становилось всё мрачнее. Наконец он вскинул на меня хмурый взгляд. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Не сомневайтесь, товарищ полковник, — твёрдо заверил я, чувствуя, как в груди закипала холодная решимость. — Сейчас мне нужно ещё раз допросить последнюю потерпевшую. Узнать, почему она в последний момент изменила показания. Она сегодня выписывается. А сразу после… у меня встреча с Ростовецкой. Он кивнул, отпуская меня. В его взгляде читалось предупреждение и сомнение. Но сейчас мне было не до этого. Паззл складывался. Оставалось сделать последний ход. И этот ход был за Анфисой. Теперь я знал, что у меня есть рычаг. Жестокий, но необходимый. Правда, какой бы горькой она ни была, должна была выйти наружу. Больница встретила прохладой и запахом хлорки в коридоре. Я наткнулся на Хохлову Викторию Сергеевну в приёмном покое, когда она уже выписывалась из гинекологического отделения. Она держала тяжёлую спортивную сумку, выглядела бледной и постаревшей. — Виктория Сергеевна, добрый день. У вас есть минутка? — спросил я, перехватывая её сумку. Она взглянула на меня измученно и прохладно. — Опять вы, майор. Я же уже всё сказала. — Появились новые обстоятельства, — я сделал шаг в сторону, уводя её от посторонних глаз к скамейке у стены. — Мне нужно уточнить один момент. До нашего допроса… вас никто не посещал? Кроме врачей. Может, кто-то представлялся сотрудником, задавал вопросы? Её серо-голубые глаза растерянно забегали по больничной плитке. Она отвела взгляд. — Нет. Никого не было. Я натянул улыбку. Придется давить. К черту все формальности, времени не было.  — Виктория Сергеевна, — я понизил голос, делая его твёрже. — Человек, который вас посетил, мог быть в сговоре с маньяком. Помогать тому, кто намеревался вас убить. Это соучастие. Тоже преступление. И если он вас купил, заставил молчать, то вы теперь не просто потерпевшая. Вы — свидетель по другому делу. Более серьёзному. Она сжала губы, в её позе читалась паника. — Я не знаю, о чём вы… — Сколько он вам предложил? — спросил я прямо, глядя ей в глаза.  Я достал телефон и показал ей фото Матвея. Едва её взгляд упал на снимок, по её лицу пробежала судорога. На глазах выступили молчаливые слёзы. — Мне нужны были деньги, — выдохнула она, голос сорвался. — У меня долги. Он предложил существенную сумму… Семьсот тысяч. Я сразу же согласилась, не думая. Я… — она рухнула на скамейку и прикрыла лицо руками, зарыдав. — Вы утверждаете, что этот мужчина, Краснов Матвей Игоревич дал вам деньги в размере семьсот тысяч рублей, в ответ на то, что вы откажетесь от дачи показаний в пользу того, кто и вправду на вас напал? — Дда… Я опустил её сумку рядом, вытащил телефон из кармана и удостоверился, что все записалось. А затем произнёс сухо, для протокола: — Спасибо за информацию. Она нам очень пригодится. Выключил запись и подозвал медсестру, указывая на рыдающую девушку. — Ей нужна помощь. Стакан воды, пожалуйста. Не глядя больше на Викторию, я развернулся и зашагал прочь. В кармане горело доказательство. Не против Власова. Против своего же сотрудника. Камень на душе стал неподъёмным. Но теперь у меня было всё, чтобы поставить точку в этом деле. Оставалась одна встреча. Самая важная. На берегу Байкала. Я уже выезжал на трассу, ведущую к Байкалу, когда зазвонил телефон. Дорофеев. Голос капитана был хриплым от возбуждения. — Марк, тут творится какая-то дичь! Кто-то подкинул под КПП главные улики по делу: паспорта и студенческие нескольких жертв Краснова! Я резко притормозил на обочине. — Что? Каким образом? — Мы нашли этого парнишку, он оказался обычным курьером из доставки еды. Ему кто-то написал в мессенджер, скинул денег и сказал, где взять пакет и куда его оттащить. Аноним. Номер одноразовый. Шмелёву уже третий раз из Москвы звонят. Он орёт, чтоб ты немедленно возвращался. Говорит, назревает какой-то пиздец. — Ясно, — коротко бросил я. Чей это был ход? И для чего? Чтобы запутать следы ещё больше? — Скажи полковнику, что я разберусь с одним срочным вопросом. Он в курсе. Я бросил телефон на пассажирское сиденье и нервно закурил. Первая сигарета сгорела за несколько затяжек. Я зажёг вторую, потом третью, пока машина не подъехала к набережной. И я увидел её. Анфиса стояла у перил, глядя на лёд Байкала. На ней была та самая куртка, которую я купил ей после нападения Масленникова. Неожиданное тепло разлилось по груди. Она её носила. Значит, что-то из того, что между нами было, — не ложь. Я заглушил двигатель и вышел. Холодный воздух обжёг лёгкие, смешавшись с табачным дымом. В голове крутились документы жертв, звонки из Москвы, признание Златы. Но сейчас всё это было где-то далеко. Здесь и сейчас нужно было узнать правду от неё. Последнюю правду. Анфиса стояла спиной, неподвижная, как памятник. И когда она услышала скрип снега под моими ботинками и медленно обернулась, я увидел её лицо. И понял. Понял, что за эти пять дней… я чертовски соскучился.  Не как следователь по ключевому свидетелю. А просто по женщине. По этому тревожному взгляду цвета байкальского льда, по её хрупкой упрямой стойкости, по тому, как она молча задавала вопросы, на которые у меня до сих пор не было ответов. По той странной тишине, что возникала между нами, когда все слова становились лишними. Она смотрела на меня не как на врага или следователя. В её взгляде была усталая готовность к разговору. И что-то ещё, чего я не мог определить. Нежность? Нет. Скорее, признание того, что наша игра зашла слишком далеко. Я сделал шаг вперёд, и подошёл к ней. Мы стояли у перил, а перед нами простирался бескрайний, скованный льдом Байкал. Такой же холодный, загадочный и безмолвный, как правда, которую нам предстояло сказать друг другу. — Анфиса, — произнёс я её имя, и оно прозвучало не как начало допроса, а как констатация факта. Факта нашего странного, невероятного союза. Она молча кивнула, давая понять, что готова. Готова к тому, что всё сейчас изменится — навсегда.