Путь Ариадны

Смотреть на него было трудно. От его взгляда щемило где-то глубоко внутри, и хотелось то ли плакать, то ли смеяться от того дурацкого облегчения, что он здесь. — Я дозвонился до сестры, — сказал Марк, и в его обычно строгих серых глазах вспыхнули самые настоящие, детские искорки. — Она не отвергла. Даже не послала. Он улыбнулся. Искренне, по-настоящему. Прежде я не видела его таким… живым. И сама не заметила, как в ответ скромно улыбнулась, ощутив странную теплоту в груди. — Я рада за тебя, Марк. Правда. — Это все благодаря тебе.  Его голос как махровый шарф: с хрипотцой, колючий, но такой теплый. А теплотой его взгляда можно было растопить пол Байкала.  Между нами повисло неловкое молчание, но на этот раз оно было не тяжёлым, а каким-то… звенящим. Я не выдержала и, будто ребенок, развернулась и сорвалась с места, побежав вниз по обледеневшим ступенькам к самому льду. Услышала его растерянное «Эй!» и быстрые шаги за спиной. — Ты знаешь, что лёд на Байкале не просто трескается? — закричала я ему, обернулась и поправила шапку на ушах, пока он осторожно спускался. — Он «стоит». А когда начинает ломаться весной — это «парок». Есть ещё «осенец» и «сало»! Я говорила всё это сгоряча, сбивчиво, делясь тем, что знала с детства. Потом, не раздумывая, плюхнулась и легла на лёд. Холод сразу же пробрался сквозь куртку, но было не страшно. — Ложись! — позвала я, видя его недоумение. — Послушай, как он дышит… Марк, скептически хмыкнув, всё же лег рядом, стараясь сохранить достоинство. Мы лежали молча, прислушиваясь к гулу и треску под нами.  — Это же лед трескается. Мы точно не потонем? Я усмехнулась.  — Все не местные боятся этого звука. Лед трескается не снаружи, а в самой глубине. Бояться нечего.  — Этот звук… он похож на битву на световых мечах в «Звёздных войнах», — вдруг выдал он совершенно серьёзно. Я фыркнула, и через секунду мы уже оба рассмеялись. Громко, глупо, как дети. И я поняла, как мне не хватало этого — простого смеха. Искреннего, без намёков, страха и лжи. Мы лежали на льду, смотрели в серое небо, а потом перевели взгляды друг на друга. Я с удовольствием глядела на его улыбку, которая делала его лицо моложе. На его серые пронзительные глаза, в которых не было сегодняшней суровости. И я поняла. Это всё. Это последняя наша встреча по делу. Скоро я всё расскажу. И всё закончится. Мне так отчаянно не хотелось, чтобы это заканчивалось. Я так боялась, что после всей правды он развернётся и уйдёт. Навсегда. Назовет меня сумасшедшей, больной. И от этой мысли внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок, куда более ледяной, чем байкальский лёд подо мной. И вдруг… его рука в грубой кожаной перчатке отыскала мою, в старой вязаной варежке. И сжала её. Нежно, но твёрдо. В молчаливой поддержке, которая значила для меня больше тысячи слов. Мне вдруг захотелось плакать. От этого простого жеста, от всей несправедливости мира. Слёзы навернулись на глаза, предательски горяча веки, но я мужественно сглотнула их и принялась ещё быстрее рассказывать про толщину льда и прозрачность воды. Лишь бы отвлечься. Лишь бы отодвинуть тот страшный момент, когда всё закончится. Я присела на льду, чтобы собраться с мыслями, глядя на трещины в ледяном панцире. И он, не говоря ни слова, присел следом за мной. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я чувствовала его дыхание — ровное, но напряжённое. Запах мороза, горького граната и его одеколона ударил в голову. Я затаила дыхание. — Анфиса… — прозвучал его хриплый, сдавленный шёпот. От одного звука моего имени, произнесённого его голосом, внутри всё оборвалось и мне отчаянно захотелось рыдать. — Ты знаешь, зачем мы здесь. Он не отпускал мою руку. Его серые, пронзительные глаза смотрели на меня без упрёка, но с невыносимой, умоляющей серьёзностью. В них была усталость, надежда и готовность принять любой удар. — Расскажи всё, что ты знаешь, — попросил он тихо. — Пожалуйста. В этом «пожалуйста» слышалась вся его беспомощность. Сильный, несгибаемый майор Одинцов просил меня о помощи. И я поняла, что больше не могла молчать. Что должна сказать правду, даже если она уничтожит этот хрупкий мост, что возник между нами на льду Байкала. Я медленно кивнула, ощутив, как по щеке скатилась первая предательская слеза. И начала говорить. Сначала тихо, сбивчиво, а потом всё увереннее. Начиная с самого начала. С того дня, когда Алиса пропала. Слова вырывались наружу, как вода из прорванной плотины, смывая трехлетнюю ложь. Я рассказала ему про Алису. Не ту идеализированную сестренку, которой не было, а настоящую — дерзкую, ранимую, запутавшуюся. Рассказала, как через пару недель Алиса пропала. Как мать отмахнулась: «Сбежала, небось, с кем-то». Как в полиции мне прямо в лицо рассмеялись: «Сестренка, тебе самой-то сколько? Шестнадцать? Иди уроки учи».  Я замолчала. Горло пересохло. Марк слушал, не перебивая. Его лицо стало каменной маской, на которой не дрогнула ни одна мышца. Только глаза, серые и холодные, как байкальский лед, впивались в меня, выискивая малейшую ложь. Но лжи больше не было. Он нервно сглотнул, сунул руку в карман куртки и достал пачку сигарет. Закурил, сделав глубокую затяжку. Дым клубился на морозном воздухе. Затем молча протянул мне пачку. — Нет, — я покачала головой, глядя на тлеющий кончик его сигареты. — После… беременности… после всего этого… больше не хочется. Я замялась, испуганно взглянула на него. Его молчание давило сильнее любого крика. — Ты… осуждаешь меня? — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. — Ну скажи, что я сумасшедшая! Скажи же хоть что-нибудь! Он не ответил. Просто медленно курил, глядя куда-то вдаль, на первые розовые полосы заката, зажигавшиеся над озером. Потом, не глядя на меня, свободной рукой достал из внутреннего кармана черного пальто сложенный листок и протянул мне. Это была экспертиза ДНК. Я взяла его дрожащими пальцами. Развернула. Увидела знакомые названия генов, проценты. И заключение: «Установлено родство по женской линии. Анфиса Р. и неопознанная жертва (дело №3 — родные сестры)». Три года. Три года я потратила на то, чтобы приблизиться к этому. Чтобы узнать эту страшную правду. И вот она у меня в руках. Бездушный официальный бланк, подтверждающий самый большой страх моей жизни. Я молча протянула листок обратно. Он взял его, не глядя, сунул в карман. Продолжил курить, но теперь его взгляд был прикован ко мне. Почувствовала его на коже, как физическое прикосновение. Я отвернулась и уставилась на закат. Внутри все рвало и метало. Не было боли в привычном смысле. Была пустота. Огромная, черная, ледяная пустота, в которой бесследно исчезли все мои надежды, вся ярость, вся любовь. Когда я стала этим холодным, безжизненным пространством. Минуту? Две? Я не чувствовала времени. Потом Марк резко, почти грубо, бросил окурок на лед и растер его каблуком. Молча взял меня за локоть и повел к берегу. Его шаги были быстрыми и решительными. Я шла, как марионетка, не сопротивляясь. Он усадил меня в машину, сам сел за руль. Из бардачка достал еще один конверт, потолще. Я помедлила, но все же осторожно открыла его. Фотографии. Неприглядные, ужасающие. Полуразложившийся труп девушки, который по весне разложился под талыми водами. Сине-багровое лицо, почти неотличимое от земли. Рядом с ней знакомая розовая куртка. А воротник… со стразами. Такую я подарила Алисе на ее шестнадцатилетие. Ту, которую она так хотела. Я не узнала в этом обезображенном теле свою сестру. Но я узнала ту самую куртку. И этого было достаточно. Не помню, как вышла из машины. Слезы хлынули сами, горячие и соленые, обжигая ледяную кожу. Они застилали взгляд, превращая мир в размытое пятно. Боль, которую я держала в себе три года, наконец вырвалась наружу. Она разрывала изнутри, требовала крика, но из горла вырывался лишь беззвучный стон. Я стояла, сгорбившись, тряслась от рыданий, таких горьких и беспощадных, что, казалось, они могли расколоть асфальт с толщей снега под ногами. Я услышала за спиной резко распахнутую дверь, быстрые шаги. Он подошел сзади, круто развернул меня к себе и — обнял. Нежно, но невероятно крепко. Одной рукой прижимая мою голову к своей груди, к грубой ткани куртки, под которой я слышала бешеный стук его сердца. Другой — держа меня за спину, не давая развалиться на части. Я не сопротивлялась. Растворилась в его объятиях, утонула в них. Впервые за долгие годы у меня появилось ощущение, что рядом кто-то есть. Что я не одна против всего мира. Я вцепилась пальцами в его куртку, плача уже не только по Алисе, но и по себе. По той девочке, которую никто не защитил. По той женщине, которая ради мести чуть не погубила себя. Он не говорил ни слова. Просто держал. И в этой молчаливой поддержке было больше понимания и прощения, чем в любых словах. Мы стояли так посреди замерзающей набережной, две сломленные души, нашедшие друг в друге точку опоры, пока зимние сумерки быстро поглощали последние краски заката. — Могу скинуть тебе координаты места, где ее нашли, — раздался его тихий голос, когда мы оторвались друг от друга. — Мы в любом случае вернемся туда для проведения следственного эксперимента, когда поймаем этого психопата. Если хочешь… можешь поехать туда одна.  Я кивнула, нелепо смахнув слезы. Одинцов некоторое время покопался в телефоне и вновь спрятал его в карман, глядя мне в глаза. Я достала телефон, и в ту же секунду на экране высветилось уведомление от «симпатичного следака». Я замерла на секунду, боковым зрением уловив, что он стоял ко мне плечом к плечу и смотрел на экран моего телефона. Он все видел. Я убью Кристину! И почему я не переименовала его еще тогда, в больнице? Я взглянула на него мельком. Уголки его губ непроизвольно поползли вверх в сдержанной, но явной ухмылке. Он быстро посмотрел на меня, затем отвел взгляд на озеро, пытаясь скрыть внезапное смущение. Я слегка покраснела и быстро заблокировала экран.  — П-потом посмотрю, — бросила смущенно, спрятав телефон в карман.  Мне казалось, что между нами возникло мимолетное потепление, но Марк снова надел маску отстраненности. Он молча повел меня к машине, его лицо — каменная маска. Атмосфера в салоне была густая, как смоль. Казалось, будто мое присутствие ему было безразлично. Его взгляд не холодный или отстраненный. Он профессионально держался. Я хотела, чтобы он посмотрел на меня. Чтобы наши глаза встретились. Но он будто боялся взглянуть в мою сторону. Сначала по дороге попыталась сохранить лицо, смотрела в окно. Но его молчание, это тяжелое, осуждающее молчание, действовало на нервы. Я ощущала себя униженной его внезапной холодностью после той странной близости у озера. — Ты можешь хотя бы слово сказать? — бросила я с неким вызовом.  Марк не ответил, только чуть сильнее сжал пальцы на руле. — Я понимаю! — голос сорвался, в нем прорывалась ярость и боль. — Ты сейчас сидишь и думаешь, какая же я отвратительная. Какая же я сумасшедшая. Что во мне нет ничего человеческого. Что я — монстр. Марк бросил на меня короткий, быстрый взгляд. В этом взгляде я считала не опровержение, а что-то похожее на подтверждение. И это добило меня.  — Ну да, я такая! — воскликнула взвинчено и истерично. — Я все рассказала тебе! А знаешь, почему? Потому что подумала, что ты... О, Боже, какая же я дура! Я подумала, что ты хоть что-то понимаешь! Что ты не такой, как они… Из этой чертовой прогнившей системы! А ты просто следователь. Такой же, как и все. Просто собираешь улики. И моя исповедь для тебя — просто протокол. Доказательство моей же ненормальности! Я выпалила это, задыхаясь. Машина резко подъехала к гостинице. Марк поставил ее на ручник, но не взглянул на меня. Он смотрел прямо перед собой. Это молчание — хуже любого крика. — Молчишь? Отлично. Прекрасно! — прохрипела я уже плача от злости и бессилия. — Значит, я все правильно поняла. Забирай свои улики, свой протокол. И оставь меня наконец в покое, раз я такой монстр! Я выскочила из машины, хлопнула дверью так, что стекла зазвенели, и побежала в сторону гостиницы, не оборачиваясь. Я забежала в номер, захлопнула дверь и прислонилась к ней, дрожа. Истерика, которую я сдерживала в машине, вырвалась наружу. Это не красивый плач, а уродливые, надрывные рыдания. Я била кулаком по стене, смахнула со стола бумаги, которые привез Марк. Я ненавидела его в ту минуту. Но больше всего ненавидела себя — за свою слабость, за то, что открылась, за то, что позволила ему увидеть себя уязвимой и отныне чувствовала себя абсолютно голой и преданной. Он теперь точно уверен, что я невменяемая. Все, что я сказала у Байкала, он теперь воспримет как бред сумасшедшей.  Я все испортила. Я показала ему свое дно, а он смотрел на меня как на вещественное доказательство.  Самое страшное, что он, кажется, был прав. Кто еще, кроме монстра, мог бы сделать то, что сделала я? А потом надеяться на понимание?