Путь Ариадны

В ушах все еще звенел ее крик. Глухой, животный, вырвавшийся из самой глубины. Не звук, а ощущение — вибрация в костях. Я сжал руки на руле так, что кожа на костяшках побелела. Слова, которые я не смог сказать, застряли в горле колючим, беззвучным комом. Задыхающимся шаром ярости и стыда. Адреналин искал выхода. Хотелось разбить лобовое стекло, выйти и пнуть дверь служебной машины, врезать кому-нибудь. Я даже знал кому. Особенно — своему собственному отражению в зеркале заднего вида. Я был не следователем, а беспомощным наблюдателем. Констатировал чужую боль, как патологоанатом — факт смерти. Без права на воскрешение. Руки сами потянулись к карману пальто. Пусто. Пачка сигарет закончилась. Последнюю я смял и выбросил, стоя над ней, над этой трясущейся от рыданий девчонкой, которую только что своими руками добил официальной бумагой и фотографиями трупа ее сестры. Еще один паршивый день в копилку. Блестящий результат, майор. Раскрыл главную тайну свидетеля. Осталось только вручить ей лопату и указать на кладбище. В салоне пахло морозом, ее духами и горем. Этот коктейль сводил с ума. Я опустил голову на руль. Холодный пластик хоть как-то охлаждал лоб. В этот момент зазвонил телефон. Резкий, казенный рингтон. Я вздрогнул, словно от выстрела. На экране — Шмелев. Вдохнул. Выдохнул. Поднес смартфон к уху. — Слушаю, товарищ полковник, — голос сорвался на хрип. — Одинцов, ты у бога три дня занял?! — в трубке бушевал знакомый бас, не терпящий возражений. — Где ты есть, твою мать?! Все управление на ушах, а тебя нет! Я промолчал. Что мог сказать? Что я был набережной, утешал потерпевшую по делу объятиями после того, как лично показал ей фото разложившегося трупа ее сестры? Отличный отчет. — Я был с Ростовецкой, — буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Уже еду в управление. — Жду тебя через десять минут. И, Марк… — Шмелев сделал паузу. — Соберись, черт возьми. Ошиваться сейчас некогда. Москва рвет и мечет!  Ледяная волна прокатилась по спине. Все остальное — ярость, стыд, усталость — мгновенно испарилось. Остался только холодный, острый, как бритва, профессионализм. Связь прервалась. Я бросил телефон на пассажирское сиденье. Взглянул в зеркало. В глазах — та самая пустота, которую я так старательно культивировал все эти годы. Спасибо, полковник. Нашел способ вернуть меня в строй. Рычаг — на драйв. Педаль газа — в пол. Машина рванула с места, выбрасывая из-под колес комья снега. А перед глазами был тот лед, где она смеялась… и ее отчаянный взгляд, когда я молчал. 

***

Вошел в управление, как в аквариум. Привычный гул голосов стих и сменился звенящей тишиной. Я прошел по коридору, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни, который продолжался без моего участия. Дверь в мой бывший кабинет была приоткрыта. Я толкнул ее плечом, не стучась. Во главе стола, в моем кресле, сидел полковник Шмелев. Его массивная фигура казалась чужеродным элементом в выверенном до миллиметра порядке моего пространства. Чуть поодаль, вдоль стола, — вся спецгруппа. Дорофеев, Смирнов, Злата. И старший лейтенант Краснов. Все обернулись на скрип двери. Взгляды, брошенные в мою сторону, были разными, но каждый бил точно в цель. Злата прожигала ненавистью, смешанной с триумфом. Дорофеев и Смирнов глянули с нескрываемым сочувствием, от которого стало еще горше. А Краснов… он смотрел на меня с наигранным, но идеально выверенным беспокойством коллеги. — Одинцов, — Шмелев не дал мне сделать и шага. Его голос был спокоен, но в нем звенела сталь. — Ты забываешься. Твой непосредственный начальник по делу — капитан Смирнов. И ты должен подчиняться в рамках оперативных мероприятий ему. Даже несмотря на твое звание. Хватит самодеятельности. В кармане пальто жгло телефон. На нем — та самая запись разговора с последней жертвой Краснова, где она дает прямые показания против старшего лейтенанта Матвея Краснова. Прямая улика, связывающая его с арийский маньяком. Один шаг до полной картины. Я прочистил горло, стоя посреди кабинета, как провинившийся школяр. — Виноват, товарищ полковник. Разрешите поговорить с вами наедине, — процедил я сквозь стиснутые зубы. Шмелев окинул собравшихся тяжелым, хмурым взглядом. Этого было достаточно. Стулья заскрипели. Все молча, не глядя на меня, стали выходить. Злата прошла последней, бросив на прощание взгляд, полный ядовитого удовлетворения. Дверь закрылась. Я достал телефон, но Шмелев резким жестом остановил меня. — Марк, хватит, — он устало провел рукой по лицу. — Прокурор нас по головке не погладит, если мы не закроем дело в ближайшие дни. И да, я в курсе, что неопознанная первая жертва — сестра Ростовецкой. Твои коллеги сообщили. И я тебя поздравляю с этим. Но мне не нравится, что ты занимаешься самодеятельностью. Не посещаешь совещания, не слушаешь коллег, не выполняешь поручения руководителя группы. Ведешь себя так, будто ты расследуешь дело один. Так не пойдет. Это командная работа.  Я молча глядел в его переносицу, сжав ладони в кулак. Сказать было нечего.  Шмелёв с усталым вздохом откинулся на кресло, где еще неделю назад сидел я, провел пальцем по пушистой седой брови и без особой надобности прочистил горло.   — Ну, что ты молчишь, а? Думаешь, мне хотелось тебя отстранять? Приказ свыше не обсуждается. Я же вижу, как ты работаешь, бегаешь, ночами не спишь, зарылся в протоколах и помешался на своем… прости Господи, свидетеле. Но там… сверху, видят только твои сухие отчеты и не закрытое резонансное дело… — он намеренно сделал паузу, чтобы я осмыслил его слова. С минуту полковник хлестал бесконечные страницы отчетов, не вчитываясь в текст, и в конце концов, нервно закрыл папку. — Завтра утром прилетает один хрен московский. Даже не знаю, кто это такой и какая у него должность. Прислан свыше. Контролировать процесс изнутри. Понимаешь, к чему это? Никакого шума. Никаких самовольных отсебятин. На совещании с ним будешь молчать, как рыба об лед. Понял? Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не гнев, а тяжелую, вынужденную решимость. — Так точно.  — Тебя в твоей же Москве на порог не пустят с таким провалом. Ты вообще хочешь подполковника получить или нет?! Давай, бери Ермакова. У нас есть его нападение на Ростовецкую, есть ее показания. Дело в шляпе. Закрываем и разъезжаемся.  Меня окатили ледяной водой. У Ермакова кишка тонка провернуть все то, что сделал Дмитрий Краснов.  — Товарищ полковник, сегодня Золотарева лично призналась, что подменила ДНК Матвея на свой материал. ДНК-экспертиза была сфальсифицирована. Мне нужно всего лишь новое постановление на забор… — Блять, Одинцов, ты оглох?! — Шмелев с силой швырнул папку на стол, и она пролетела до самого края. — Я дал тебе шанс! Дал тебе зеленый свет на твою авантюру с Самарой, с экспертизой! И что? Ноль! Твоя гипотеза — говно! Не рабочая! Знай, Марк, свое управление я подставить не дам. Ни ради тебя, ни ради твоих догадок, — он встал, упершись руками в стол, и навис надо мной. — Есть приказ. Ты отстранен от оперативных действий до особого распоряжения. Понял? Занимайся бумагами. Или я тебя отстраняю по статье о неподчинении. Выбор за тобой. Полковник не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово било прицельно, как пуля. Это был не совет. Это был приговор. Приговор правде. Я стоял и ощущал, как почва постепенно уходила из-под ног. Все, во что я верил, все, ради чего ломал себя и других, оказалось никому не нужной самодеятельностью. В кармане по-прежнему лежал телефон с доказательствами. Но сейчас он весил как гиря. С ватной головой прошел мимо оперативной комнаты — все те же лица. Разговор резко оборвался, едва я появился в дверях. Молча обвел их хмурым взглядом. Злата смотрела с холодным торжеством, Дорофеев отвернулся. Краснов делал вид, что увлечен бумагами. Смирнов поправил очки и неловко прокашлялся. Лицемеры. Развернулся и вышел из управления. Не оглядываясь. Дело уже близилось к ночи. Завел служебный автомобиль. Уехал в гостиницу, не помня себя. Номер. Мини-бар. Небольшая бутылочка виски. Осушил залпом. Горло обожгло, но голова не прояснилась. В мыслях прокручивались слова полковника. «Свое управление я подставить не дам». Дорофеев был прав — назревал пиздец. Дело ускользало. То, чем жил и дышал последние месяцы, хотели прихлопнуть как надоедливого комара. И тогда от правды останется мокрое пятно. Как и от меня. Проверил телефон. Сообщений от Анфисы не было. Вспомнил ее лицо на льду. Ее рыдания. Как я ее добил. Сердце сжалось до размеров изюма. Мне нужно было время, чтобы переварить ее историю. Но времени не было. Подошел к распахнутому окну. Закурил. Много думал о том, что последнее время сдавал позиции. Терял хватку. Привычка глушить мини-бар после работы ни к чему хорошему не приведет. Привязанность к Ростовецкой разрушает и разум, и дело. Я остался один. Один против всех, кто уверен, что Матвей — милый пай-мальчик. А этот гаденыш всегда выходит сухим из воды. Принял ледяной душ. Взбодрился. Закурил вторую сигарету. Чертова зажигалка сработала с пятой попытки. Рухнул на кровать. Гипнотизировал потолок. За стенкой — привычный стук кровати об стену и придушенные стоны. Рядом на столе задребезжала чашка. Я приподнял голову. Прозрачная кружка медленно съезжала к краю. Глаза зацепили едва покачивающуюся люстру. Чертова сейсмическая активность. Стоны за стенкой участились. Стали громче, натужнее, а стук и скрип матраса аккомпанировали. Ждал, пока кончат. Прошло минут десять. Эти чертовы звуки не прекращались. С рыком злости подорвался с кровати. Сигарета в зубах. Рывком распахнул свою дверь. Повернул налево. Яростно забарабанил по соседней. Стоны оборвались. Копошение. Вялые шаркающие шаги. Дверь открыл толстый лысый мужик. Гениталии прикрыты полотенцем, но их все равно бы не было не видно из-за свисающего живота. В руке — широкий стакан с недопитым виски. — Ты кончишь сегодня или нет? — произнес я громко. Пару дверей по коридору приоткрылись. Из щелей высунулись любопытные физиономии. — Или мне за тебя это сделать? — П-простите? — мужик покраснел, на лбу выступил пот. Вероятно, старый хрыч нанял проститутку, но эрекция подводила его.  — Угомони свою Афродиту. Людям спать мешаешь. Показательно бросил окурок в его стакан. Развернулся. Молча удалился в номер. Запер дверь на цепочку. Стоял, прислушиваясь к тишине за стеной. Да, так лучше. По крайней мере, ненадолго. Вернулся к окну. Закурил новую сигарету. Город внизу был усыпан огнями, которые ничего не освещали. Как и моя работа. Месяцы кропотливого труда, а в итоге — приказ сверху сфабриковать дело. Шмелев продаст кого угодно, лишь бы выйти сухим из воды. И я для него — разменная монета. Проверил телефон еще раз. Нет уведомлений. Анфиса либо спала, либо плакала в подушку. И то, и другое — моя вина. Я использовал ее боль как рычаг. Сломал ее, чтобы получить правду. А получив, бросил одну из-за служебной необходимости. Отличная работа, майор. Мысленно вернулся к разговору со Шмелевым. «Твоя гипотеза — говно». А если нет? Если Матвей действительно ключевое звено? Тогда я подвожу под удар не только себя. Ростовецкая теперь на мушке. Ее история — прямая угроза тому, что они пытаются замять. Поэтому опасно докладывать коллегам про ее правдивую историю. Власов в тот же день сотрет ее в порошок.  Нужно было действовать в обход. Одному. Без прикрытия. Без санкций. По-грязному. Достал запасной телефон. Набрал номер капитана Дорофеева. Тот поднял трубку после первого гудка. — Сергей, — бросил я, не представляясь. — Нужна встреча. Один на один. Без служебных. — Место? — капитан не удивился. В его голосе сквозила та же усталая готовность к дерьму. — Привокзальный сквер. Час ночи. У памятника. Положил трубку. Выбросил сим-карту в унитаз и спустил воду. Теперь я был официально вне игры. Что ж. Так даже лучше. Никаких правил. Никаких ограничений. Надел пальто, проверил табельное в кобуре. Перед выходом еще раз посмотрел на город. Где-то там бродил убийца, и возможно, этажом выше плакала Анфиса. А я шел нарушать все мыслимые и немыслимые инструкции. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. В коридоре было пусто. Сосед за стеной, видимо, усвоил урок. Тишина. Самое время для того, чтобы довести начатое до конца. Я вышел из гостиницы через запасной выход, избегая камер. Ночной воздух обжег легкие. Город спал, прикрытый грязным снежным одеялом. Я двинулся к скверу короткими, быстрыми шагами, тенью скользя между фонарями. Дорофеев уже ждал, прислонившись к постаменту памятника. В темноте тлел оранжевый кончик сигареты. — Ну и рожу ты себе нарисовал, Одинцов, — хрипло бросил он в пространство, не глядя на меня. — На тебя смотреть страшно. Я остановился в паре шагов, засунув руки в карманы. — Шмелев сливает дело. Закроют на Ермакове. — Не новость, — Дорофеев щелкнул пеплом. — Начальство всегда ищет козла. Ермаков идеальный подозреваемый.  — Матвей причастен. У меня есть доказательство.  Капитан наконец повернул голову, и в свете фонаря Марк увидел в его карих глазах не удивление, а тяжелое понимание. — И что с того? Шмелев твои записи об трусы вытрет. Ему приказ сверху. Москва хочет тишины и закрытия дела еще вчера.  — Я не прошу идти к Шмелеву, — тихо, но четко сказал я. — Я прошу помочь мне. Неофициально. Добыть ДНК Матвея. Чистый образец. Без бумаг, без свидетелей. Дорофеев затянулся и выдохнул дым струей. — Охуеть ты просишь, майор. Это уже не самодеятельность. Это подрыв дела. Самоуправство. Меня за такое понизят до прапорщика и отправят дыру патрулировать на край света. А тебя и того…  — А если Матвей — связной маньяка? Если он и дальше будет передавать ему информацию? Следующая трупная мука на снегу будет на нашей совести. На твоей, Дорофеев. Наступила тишина, нарушаемая лишь далеким гулом машин. Капитан молча докурил и раздавил окурок туфлей. — Хер с тобой, — прохрипел он наконец. — Ладно. Он завтра с утра пораньше будет в спортзале управления. Один. Любит перед дежурством позаниматься. Там есть раздевалка. Камеры в дубовой раме висят, но в раздевалке их нет. Уловишь момент — бери его форму. Майку, трусы. Что-то с потом, со слюной, с чем угодно. Чистый пакет с собой имей. Я кивнул подбородком. План был рискованный до идиотизма, но другого не было. — Спасибо, Дорофеев. — Не благодари. Если спалимся, я тебя в жизни не знал. И с Ростовецкой будь осторожен. Слишком уж она на тебя смотрит. Испортишь девке жизнь, Одинцов. Я ничего не ответил. Капитан развернулся и ушел в темноту, не прощаясь. Обратно в гостиницу шел другим путем, мозг лихорадочно прорабатывал детали. Нужен был доступ в спортзал до шести утра. Нужен был незаметный способ проникнуть в раздевалку. И главное — нужно было успеть отдать образец в частную лабораторию. На это требовались деньги. Наличные. Я зашел в номер. Мини-бар был пуст. Включил свет, подошел к сейфу. Достал запасную пачку денег — «черную кассу» на крайний случай. Пачка была тоньше, чем я помнил. Точно, сувениры сыну.  Остаток ночи я провел без сна. Сидел у окна, курил и смотрел, как ночь медленно сдавала позиции. Я мысленно проходил каждый шаг предстоящего утра. Это была авантюра. Но это был единственный шанс доказать свою правоту и не дать убийце уйти. Ценой своей карьеры. А может, и свободы. Когда за окном посветлело, я встал, умылся ледяной водой и посмотрел на свое отражение. Измученное лицо, тени под глазами. Но в серых глазах появилась та самая сталь, которую я растерял за последние дни. Я знал, что делал. И был готов к последствиям. Осталось только дождаться утра. 

***

6:10. Я вошел в управление через главный вход, кивнув дежурному. Шел уверенным шагом, как человек, имеющий полное право находиться здесь в шесть утра. В спортзале пахло потом и резиной. Из-за двери доносилось тяжелое дыхание и лязг железа — кто-то уже занимался. Раздевалка была пуста. Тишину нарушал лишь ровный гул вентиляции. Я сделал вид, что искал свободный шкафчик, и боковым зрением заметил движение в дальнем углу. Матвей. Он стоял спиной, снимал футболку. Мускулы на спине играли под влажной кожей. Он смял белую хлопковую ткань, темную от пота в районе подмышек и на груди, и не глядя, забросил ее на верхнюю полку своего шкафчика. Он повернулся и увидел меня. На долю секунды в его глазах мелькнуло удивление, но оно тут же сменилось вежливой, натянутой улыбкой. — Марк Александрович? Доброе утро. Не видел вас здесь раньше. — Я обычно хожу в другой зал. Здесь… много лишних глаз и ушей. Но с сегодняшнего дня его закрыли на ремонт, — уклончиво ответил ровным тоном, подходя ближе. — Решил спустить пар здесь. В последнее время многое навалилось. Знаешь, как бывает. Кажется, земля уходит из-под ног. Матвей кивнул и достал из сумки бутылку с водой. Он не закрыл шкафчик на замок, лишь притворил дверцу. — Понимаю. Дело сложное. Напрягает всех. Я встал вполоборота, спиной к его приоткрытому шкафчику. И оказался чуть ближе, чем того требовали нормы приличия между коллегами разного звания. — Напрягает, — тихо согласился я, глядя Матвею прямо в глаза. — Особенно когда не знаешь, кто друг, а кто враг. Кому можно доверять, а кто... притворяется. Как думаешь, легко жить с таким грузом? С постоянным ожиданием удара в спину? Матвей замер с бутылкой в руке. Его улыбка не исчезла, но стала жесткой. — Я бы не знал, Марк Александрович. Всегда стараюсь работать с чистой совестью. Я хочу посвятить жизнь службе в СК. Вы же знаете, как молодых сейчас не хватает.  — Совесть — понятие растяжимое, — я улыбнулся уголком рта, без тени тепла. — Для кого-то она — следовать уставу. А для кого-то — докопаться до сути. Даже если для этого придется... переступить через некоторые барьеры. Ты ведь ценишь настойчивость, Матвей? Мы стояли молча, измеряя друг друга взглядами. Напряжение висело в воздухе, густое, осязаемое. Матвей первым отвел взгляд, нервно откручивая крышку бутылки. — Конечно, ценю. Без настойчивости в нашем деле никуда, — он сделал глоток, затем усмехнулся, коротко и сухо. — Что ж, не буду мешать вашему... сбросу пара. Удачи на тренировке, Марк Александрович. Он развернулся и вышел в зал, оставив дверцу шкафчика прикрытой. Шаги его затихли, слившись со звуками тренажеров. Я не двигался несколько секунд, прислушиваясь. Потом, одним быстрым, отработанным движением, повернулся, открыл шкафчик, схватил смятую, еще теплую футболку и, не глядя, сунул ее в карман пальто. Пальцы нащупали заранее приготовленный зип-пакет в другом кармане. Я отошел в глухой угол, в слепую зону между шкафчиками и душем, где меня не видела ни одна камера. Достал пакет, упаковал вещдок. Молния застегнулась с тихим, победным шелестом. Вышел из раздевалки тем же спокойным шагом, каким зашел. В кармане лежало все, что мне было нужно.  Я шел по коридору управления ровным, официальным шагом. Лицо — каменная маска. Внутри — адреналиновая дрожь и привкус горечи. До чего докатился, Одинцов? Крадешь потные футболки, как карманник. Сел в машину, захлопнул дверь. Глухо усмехнулся, глядя в зеркало заднего вида на свое отражение. Глаза были пустыми. Хрен из ментовских сериалов. Дешевый и предсказуемый. Но деваться было некуда. Официальные пути были отрезаны. Остался только этот — грязный, рискованный, единственный. Я завел двигатель. Нужно было вернуть не просто доверие Шмелева, полковника Макарова из Москвы и группы. Нужно было вернуть себе самого себя. Того, кто не боялся идти до конца. Того, кого не сломать. Сдаться и ударить в грязь лицом — это было не про майора Одинцова. Пусть методы и не по уставу. Правду я выгрызу зубами. Какой бы она ни была. Я приехал в ту же частную лабораторию на окраине города. Ту самую, где делал тест на родство Матвея и Никиты Пелягина, сына Дмитрия Краснова. Теперь, имея образцы и отца (сперму с места преступления), и предполагаемого родственника (пот с футболки), можно было поставить точку в их родстве. За стойкой сидел все тот же парень в очках и в белом, чуть заношенном халате. Увидев меня, он напрягся. Я небрежно положил на стойку зип-пакет с мятой футболкой и сверху — папку с результатами предыдущих экспертиз. — Нужно сравнить образцы пота с этой вещи, — я указал пальцем на пакет, — с образцами спермы, которые я приносил вам неделю назад. Документы там же. Парень мельком взглянул на футболку в пакете, потом на папку. В его глазах мелькнуло сомнение.  — Биологический материал отличается, — осторожно начал он. — Анализ будет готов через три дня минимум. Если бы вы принесли образцы пота обоих субъектов, то процесс пошел бы быстрее, но здесь… Я не стал ничего объяснять. Молча достал из внутреннего кармана удостоверение майора СК и положил его поверх папки. Не угрожающе. Просто показал. — Анализ должен быть готов к вечеру, — сказал ровным, не терпящим возражений тоном. — Плачу тройную сумму. Наличными. Телефон мой знаешь. Парень нервно сглотнул, посмотрел на удостоверение, потом на мое решительное лицо. Молча кивнул. Быстро забрал пакет и папку. Я развернулся и вышел. Сделал все, что мог. Теперь оставалось только ждать. И готовиться к буре, которая обрушится, когда результаты окажутся у меня на руках.

***

Я зашел в столовую. Воздух был пропитан запахом пережаренного масла и кислой капусты. Обычный утренний гул сменился натянутой тишиной. Все, с кем я мимолетно здоровался все эти месяцы, теперь смотрели на меня искоса. Взгляды были разными: кто-то смотрел с тупым сочувствием, кто-то — с нескрываемым раздражением. Я прошел к стойке, взял поднос с безвкусной омлетной болтушкой и стаканом мутного компота. Сел за дальний столик один. В тот момент ощутил усталость. Давящую, всеобъемлющую. Непонятно, что было тяжелее — моральное давление или физический недосып. Ложка казалась неподъемной. Допил компот, отодвинул поднос и направился к оперативной. Из-за двери доносился непринужденный смех Златы и приглушенные голоса. Но один голос был мне незнаком. Чистым, московским, с бархатными нотками. Я вошел в оперативную. Голоса мигом затихли. Любопытные взгляды потянулись ко мне, как железные опилки к магниту. Дорофеев и Смирнов встретились со мной глазами почти сразу — в их взгляде читалось тяжелое понимание. Никто из них не хотел бы оказаться на моем месте. Матвей смущенно прочистил горло, уставившись в монитор. А Злата не лишила меня удовольствия лицезреть ее широкую лисью улыбку.  Возле нее, облокотившись на ее стол, стоял незнакомый мужчина лет пятидесяти. Седая проседь висков тщательно уложена, черный костюм-тройка сидел безупречно. Он непринужденно засунул руки в карманы брюк, будто заигрывая, а профайлер, кажется, была и не против. — Тот самый майор Одинцов? — мужчина обернулся. Его голос звучал с притворным, сладким восхищением. Он не спеша подошел и протянул руку. — Майор Громов. Приятно познакомиться. Я пожал ее. Ладонь была влажной, холодной и неприятной, как у слизня. — Я так понимаю, теперь вы московские глаза и уши? — хладнокровно процедил я, убирая руку в карман. — Не совсем так, — Громов слащаво улыбнулся. Его лицо было худым, с длинным, заостренным носом и маленькими, близко посаженными глазками-бусинками, которые беспрестанно бегали. Крысиная морда. — Вчера полковник Макаров выпустил приказ — назначить меня новым руководителем вашей спецгруппы. Птичка ему напела, что вы не справляетесь. Поэтому он прислал помощь. В виде меня. Я молча кивнул. Сказать было нечего. Этот тип был мне знаком лишь по слухам. В управлении я его не видел. Хорошего говорили о нем мало. Любыми способами выслуживался перед начальством и не жалел своих подчиненных.  Злата продолжила вести с Громовым непринужденную беседу, бросая на меня торжествующие взгляды. Точно так же она вилась вокруг меня, когда я только прилетел из Москвы. Продажная сучка. Я был прав.  Я развернулся и подошел к маркерной доске, заставленной фотографиями жертв и схемами. Под их бестолковый смех о сибирских морозах взял красный маркер. Взгляд скользнул по карте с отмеченными местами находок тел — все вдоль трасс, где курсировали фуры компании Власова. Провел жирную красную линию от Иркутска до условного значка в Самаре. Рядом с ним поставил крупный вопросительный знак. А потом, чуть ниже, коротко и ярко вывел: «ИНТЕРНАТ. САМАРА. 02.11.82» Бросил маркер в желоб. Никаких пояснений. Только дата рождения Дмитрия Краснова и место, откуда началась вся эта история. Все знали эту дату и это место по материалам дела. Для них это был ясный сигнал: «Я не отступаю. Ищу здесь». А для новоиспеченного Громова — просто непонятные каракули сбитого с толку следователя. Не глядя ни на кого, я вышел из кабинета. В туалете я заперся в кабинке, закурил. Дело не просто ускользало. Его уже отобрали. И теперь я был в осаде. Но мое последнее послание на доске было актом тихого мятежа. Я давал понять своим — уже почти бывшим — коллегам, что игра еще не окончена. Оставалось дождаться вечера, когда экспертиза расставит все точки над «и».