Путь Ариадны

Он говорил, а я слушала вполуха, тонула в его сломленном голосе, в густой горечи, что висела в воздухе. Подошла ближе, остановилась так, что чувствовала исходящее от него тепло и тот странный, пьянящий аромат — спелого граната и холодного зимнего ветра. Боролась с диким, внезапным желанием прикоснуться к его щеке, стереть пальцами следы усталости под глазами. И когда я сказала «оставайся», что-то в нем сорвалось с цепи. Марк не выдержал. Его губы грубо нашли мои, поцелуй вышел рваным, отчаянным и страстным, без предупреждения, без просьбы. Мир сузился до вкуса виски, табака и чего-то безвозвратно своего. В тот момент между нами определенно бушевал пожар, и мы в нем пылали. Он оторвался на секунду, чтобы посмотреть на меня. Марк посмотрел на мои руки, ключицы, шею и губы так, словно обещал себе сделать это лишь однажды. В этот раз я уже не беспокоилась о напряжении между нами и позволила уединиться в той гулкой, звенящей тишине, что осталась после его слов. Он схватил меня за руки и крепко прижал к себе. Мое тело идеально вписывалось в его объятия, будто было выточено специально для них. В его сильных, уверенных руках я ощущала себя хрупкой куклой, сделанной из фарфора, которую вот-вот разобьют, и от того мысли путались еще сильнее. Его крепкие пальцы с нажимом прошлись по талии и спустились к бедрам в коротких шортах. Марк был голоден, но сдерживал себя, и это самообладание, эта внутренняя борьба читались в каждом мускуле. Он по-хозяйски положил руку мне на талию — едва ощутимое прикосновение, которое испугало и взбудоражило одновременно. От этого небрежного жеста у меня перехватило дыхание. Марк притянул меня к себе снова, все сильнее и крепче. Я зацепилась пальцами за его рубашку, сминая ткань, и потерялась в его губах. А после потонула в аромате стойкого граната. Он целовал меня так крепко, будто хотел наказать себя за собственное желание, за эту слабость. Потом замолчал и смотрел на меня, будто хотел запомнить каждый мой порок, каждый недостаток. А после улыбнулся — медленно и снисходительно, не мне, а самому себе. Его взгляд играл с моим и время от времени перемещался на мои губы, снова разжигая огонь в груди.  Он снова поцеловал меня с яростным, животным желанием, которое так долго сдерживал. Мое бедро случайно задело край выключателя, и в кромешной тьме коридора отчаяние и жажда слияния вдруг охватили меня, не давая шанса даже вздохнуть. Я страстно ответила на его поцелуй, а он, бормоча что-то невнятное, прижал меня спиной к стене. Тумбочка вздрогнула, хрупкая ваза испуганно задрожала. В тот момент отчаянно хотелось, чтобы он сорвал с меня одежду, чтобы не было больше никаких преград. Наши губы слились в океане невысказанных чувств, подавленных эмоций и абсолютного, всепоглощающего доверия. Он срывал с меня одежду, я — с него. Мы не шли, а почти падали в сторону спальни, оставляя за собой след из его рубашки, моего топа, его ремня. Его губы оторвались от моих, чтобы обжигающим шёпотом пройтись по шее, по ключицам. Он не просто снимал с меня одежду — он освобождал кожу, чтобы прикоснуться к ней губами. Каждый его вдох на моем теле был горячим и влажным. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал мой бюстгальтер — не от неуверенности, а от сдерживаемой ярости желания. Он сбросил с меня все, и я стояла перед ним, чувствуя, как холодный воздух комнаты смешивался с жаром, исходящим от нашего тел. Он отступил на шаг, и его взгляд, тяжелый и темный, скользнул по мне с ног до головы. Это был взгляд голодного человека, который наконец видел перед собой пирующий стол. Он видел не просто обнаженное тело — он видел каждую родинку на моем плече, каждую косточку на ключицах и легкую дрожь в коленях. — Боже, Анфиса... — его голос был сплошным низким стоном. Я сбросила с него последние вещи. В полумраке его тело казалось высеченным из мрамора — рельеф мышц, шрамы, тени. Он подошел, и теперь мы соприкасались кожей. Горячее и прохладное, твердое и податливое. Он снова поцеловал меня, и его руки скользнули по моим бокам, к ягодицам, сжимая их, прижимая меня к себе так плотно, что я почувствовала его мощное возбуждение.  Его глаза горели в полумраке. Он подхватил меня на руки — я была легкой, как пушинка, в его сильных руках — и отнес к кровати. Марк положил меня на спину и оказался надо мной, опираясь на локти. Мы смотрели друг другу в глаза. В его взгляде не было вопроса — было лишь молчаливое, абсолютное согласие. — Ты уверена? — все же прошептал он, последняя искра разума в море инстинкта. В ответ я обвила его ногами и потянула к себе. Простынь заскрипела под страстным натиском наших тел. До этого натянутая донельзя, в один миг она покрылась морщинами от наших сплетённых фигур, окутанных давно вожделенной страстью. Он вошел в меня медленно, невыносимо медленно, давая каждому сантиметру моего тела привыкнуть к нему. Было больно — не остро, а глубоко, как будто что-то старое и заскорузлое внутри меня ломалось, освобождая место для чего-то нового. Я вскрикнула, и он замер, весь напрягшись, затаив дыхание. — Все хорошо, — прошептала я, гладя его по спине. Он начал двигаться. Сначала осторожно, почти робко, прислушиваясь к каждому моему вздоху. Но скоро ритм изменился. Он стал глубже, увереннее. Его толчки заставляли кровать скрипеть, а мое тело — вздыматься навстречу. Звуки наших тел, влажные, интимные хлюпающие, наполняли комнату. Он то ускорялся, вгоняя в меня себя с коротким, отрывистым стоном, то замедлялся, почти до полной остановки, продлевая мучительное, сладкое ожидание. Он перевернул меня на живот, и я ощутила его еще глубже. Его рука обвила меня вокруг талии, прижимая к себе, а другая рука скользнула между моих ног, находя тот самый чувствительный бугорок. Его пальцы работали в такт его движениям, и все нутро начало сжиматься, нарастать, собираться в тугой, горячий клубок. — Марк... — его имя стало молитвой, проклятием, единственным словом, которое я могла выговорить. Он наклонился, его губы коснулись моего уха. — Я с тобой, — прошептал он хрипло. — Просто отпусти себя. Отпусти. И я отпустила. Оргазм накатил сначала легкой волной, а затем взрывом. Он разорвал меня изнутри, заставив все мышцы живота и бедер сжаться в судороге сладкой боли. Ноги задрожали, зрение помутнело. Я кричала, зарывшись лицом в подушку, пока волны удовольствия перекатывались через меня, смывая все — страх, боль, одиночество. Он продолжил двигаться, продлевая мои конвульсии, пока его собственное тело не напряглось, и он не издал низкий, сдавленный рык. Сразу после он вышел из меня, и на пояснице я ощутила теплую семенную жидкость.  Мы рухнули на бок, он все еще держал меня в объятиях, не отпуская. Наши сердца колотились в унисон, как два заблудившихся зверя, нашедших друг друга. Тело мое было влажным, изможденным и невероятно легким. Внутри царила непривычная, оглушительная тишина — тишина после бури, после долгой войны. Мысль пронеслась яркой вспышкой — это был мой первый оргазм. С мужчиной. Настоящий. Не после мастурбации, не после секс-игрушки. А с мужчиной, который видел меня. Сквозь грязь, через боль, поверх всех масок. Который не использовал, а чувствовал. После многократного изнасилования в подростковом возрасте, я смогла подпустить к себе мужчину только в двадцать три. Но это были лишь бесполезные фрикции — физкультура — от которых не было никаких ощущений, схожих с теми, что я испытала с Марком.  Я лежала, прижавшись щекой к его груди и слушала, как его сердцебиение постепенно замедлялось. И думала лишь об одном: так вот каково это. Быть не просто использованной. Быть... найденной.  Мы лежали в тишине, и только наши сердца отбивали частую дробь. Он перевернулся на бок, его лицо освещал лунный свет, пробивавшийся сквозь прозрачный тюль спальни. — В моей жизни все было понятно, — проговорил он хрипло и нежно поправил прядь моих волос у лица. — Пока в ней не появилась ты. — Ты всегда видел меня насквозь, — прошептала я. — Когда никто другой не мог или не хотел. При лунном свете его лицо казалось таким мальчишечьим и юным. Оттого ли, что все отражавшиеся на нем тревоги исчезли, пусть даже всего на миг? Я прикоснулась к его щеке, и он накрыл мою руку своей. В той тишине не было нужды в словах. Мы нашли друг в друге то, чего так отчаянно не хватало обоим — причал в самом центре бури.

***

Пар от горячей воды плотной пеленой затянул прозрачные стены душевой кабины, скрывая нас от всего мира. Мы стояли под струями, и вода стекала с наших тел, смывая следы страсти, но не само желание. Его руки скользили по моей мокрой коже — по животу, по бедрам, смывая остатки напряжения, но лишь разжигая новое. Я обвила его шею руками. Мы целовались, солено и жадно, и я ощутила, как его тело снова налилось силой и желанием у самого входа во влажную и мягкую ложбинку. Мы изнывали от потребности снова воссоединиться, ощутить тот самый жар изнутри, который на миг дарил забвение. И тут меня осенило яркой, болезненной вспышкой. Такой близости у меня никогда не было. С Олегом все было иначе — правильным, выверенным, почти механическим. Будто раз в месяц он ставил галочку в списке супружеских обязанностей. Здесь же, в этой тесной кабине, с этим угрюмым, сломленным мужчиной, я впервые чувствовала не просто проникновение, а — слияние. Полное и безоговорочное. Позже, стоя на кухне в его белой рубашке, застегнутой на две пуговицы, я чувствовала на себе его взгляд. Он курил у полуоткрытого окна, и дым смешивался с запахом заваривающегося чая. Я нарезала овощной салат с микрозеленью, и мои движения были плавными, умиротворенными, как и все внутри. Он докурил, подошел сзади, и его теплое, твердое тело прижалось ко мне. Его рука скользнула под рубашку, ладонь легла на мой живот, а потом поднялась выше, сжимая грудь. Я испустила сладострастный вздох, прикрыла веки и уперлась затылком в его широкую грудь, снова ощущая те самые судороги блаженства, что свели меня с ума час назад.  — У меня нож в руке, не боишься? — игриво прошептала я. — За годы работы в управлении, я повидал и не такое, — усмехнулся он мне в ухо, и его голос вибрировал у меня в затылке.  Он взял с разделочной доски кусочек огурца и игриво положил мне в рот. Хрустящий, свежий, как это новое, хрупкое чувство между нами. Мы сели пить чай. Тишина была комфортной, но в воздухе висели невысказанные мысли. И тогда я, глядя на его усталое, но спокойное лицо, решилась, наконец, высказать свои мысли.  — Я не могу поверить, что Матвей… этот улыбчивый парень из спецгруппы, — призналась я, наконец разрывая молчание. — Что он настолько… циничен. Знал обо всем и просто наблюдал. Позволял этому продолжаться. Марк сидел напротив, его лицо было серьезным, но усталость вокруг глаз смягчилась. — В его работе нет места сантиментам, Анфиса. Для таких, как он, мы все — фигуры на шахматной доске. Твоя жизнь, моя карьера… Уголовное дело о серийном убийце для них — просто досадная помеха, которая может спугнуть их «большую рыбу». — Какую еще рыбу? — спросила я.  Внутри все сжалось от страха. — Не знаю, — честно ответил он, отпивая чай. — Контрабанда? Наркотики? Что-то, что перевозил Олег под прикрытием своих фур. Что-то, ради чего можно закрыть глаза на несколько трупов. Он произнес это спокойно, будто констатируя погоду, и от этой обыденности стало не по себе. — И они просто так это сделают? Закроют дело? А Алиса? А все те девушки? Их смерть — всего лишь «досадная помеха»? — Для них — да, — его голос прозвучал жестко. — Они играют в другую игру. А я… — он горько усмехнулся, — я оказался плохим игроком. Потратил все свои козыри не на ту версию. Эта фамилия, «Краснов»… Она свела меня с ума. Я был так уверен, что это ключ. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не только горечь поражения, но и тяжелую, давящую вину. — И из-за своей уверенности я подвел тебя. Втянул в эту игру, поставил под удар. А теперь меня отстранили, и я не могу тебя защитить, — его взгляд потяжелел. — Но во время операции на живца, я буду рядом, обещаю. Они не смогут отстранить меня, я уже отстранен. Я не смогу пустить все на самотек и доверить твою безопасность Громову.  Именно тогда, глядя на его сломленную упрямую спину и слушая его слова о фамилии и ДНК, в моей голове и родилась эта мысль. Случайный обрывок памяти, статья, прочитанная когда-то в интернете. — Марк… Есть же другие анализы… Я где-то читала, что люди по какому-то генетическому тесту находят дальних родственников в разных уголках мира. Разве нельзя проверить как-то иначе? Может… — я посмотрела ему прямо в глаза, — может, ты все же прав? Эффект был мгновенным. Апатия, в которой он пребывал весь вечер, будто испарилась. В его глазах, таких серых и пронзительных, вспыхнул прежний огонек — острый, цепкий, огонек следователя, учуявшего запах истины. Он резко встал, чуть не опрокинув стул, и схватил телефон из кармана штанов. Я уловила, как он быстрыми шагами прошелся по кухне и набрал номер. — Это Одинцов, — прозвучал его голос, снова обретая стальную твердость. От его такого невозмутимого строгого и командного голоса задрожали коленки.  — Тот анализ, что ты сегодня делал… как он называется? ...Да. А можно провести более углубленный? Не на отцовство, а именно на общее родство, чтобы найти хоть какие-то совпадения? Он помолчал, и я видела, как его пальцы сжали телефон. — Аутосомный? И он покажет даже дальних родственников?.. Да. Хорошо. Завтра после обеда буду ждать звонка.  Он положил трубку и повернулся ко мне. В его взгляде не было благодарности — было нечто большее. Возрожденная решимость. Тень прежнего Одинцова, майора, который не сдается. — Есть другой тест, — сказал он коротко. — Он может найти общие сегменты ДНК, даже если они не прямые родственники. Он подошел к столу, и в его движениях снова появилась та самая энергия, что была в нем до всего этого кошмара. Мой простой, почти бытовой вопрос дал ему то, чего ему так не хватало — новую надежду. И впервые за этот долгий вечер я подумала, что, возможно, наша странная, невозможная связь — это не только про страсть и утешение. Возможно, это был единственный шанс для нас обоих добраться до правды.

***

Ближе к десяти утра мы арендовали машину и поехали в квартиру моей матери. Я обещала показать ему прямые улики. В воздухе витало тяжелое, почти осязаемое напряжение — между нами и тем, что мы вот-вот должны были обнаружить. А в сумочке тяжелел пневматический пистолет, который я заблаговременно взяла из дома в тайне от майора. На всякий случай.  — У меня есть сын, — вдруг признался Марк, гладя на дорогу. — Мы с бывшей женой развелись, когда ему было три. В следующем году он уже пойдет в школу.  Я не удивилась. Это было ожидаемо, ведь ему не восемнадцать. Я предполагала, что у него за плечами был развод.  — Не знаю, насколько уместно спрашивать это, но… почему вы развелись? — смущенно спросила я.  — Моя работа… не предполагает наличие семьи… — признался он, заворачивая в знакомый двор. — Бывшей жене не нравилось, что я работаю практически без выходных, мало времени уделяю семье. Говорила увольняться… но я не вижу себя в другом месте. Как бы тяжело не было в работе, но мне это нравится. Знаешь, как говорят, призвание что ли… — он неопределенно пожал плечами, мельком бросив на меня взгляд. — Если я в Москве, вижу сына несколько раз в месяц. Наши с ним встречи проходят, в основном, в парках аттракционов, в кинотеатрах, игровых, на площадках, я стараюсь приходить к нему на соревнования… Впрочем, проблем нет. Я своевременно плачу алименты, из каждой командировки привожу ему оригинальные подарки, участвую в жизни ребенка. Но, по факту, воспитывает его мама и ее супруг. Вроде как, он нормальный, мы пару раз общались, сыну он нравится, и это главное.  — Дальше должно прозвучать какое-то «но»? — с сомнением поинтересовалась я.  — Нет, все нормально. Просто за месяцы нахождения здесь, я соскучился по нему. Даже по видеосвязи разговаривали всего пару раз из-за моей занятости. Но, ты бы знала, как он гордится, что его папа ловит опасных дядь. Как рассказывает всем в саду и на секциях, что его папа отважный герой, — Марк улыбнулся сквозь боль. — Я бы тоже гордилась таким отцом, — ответила совершенно искренне. — Не всем дано быть суперпапами, проводящими все свое время с детьми. Иначе бы героев не существовало.  Он поймал мой взгляд, и задержал его на несколько секунд. В его глазах отразилась теплота и немая благодарность за поддержку. А я была просто благодарная ему, что он совершенно искренне поделился со мной, зная, что я не отвергну и поддержу.  Мать была дома. Она лежала на кровати в спальне, дверь была приоткрыта. Я замерла в коридоре, глядя на нее сквозь щель. Она лежала на спине, лицо — бледное, опухшее от слез, взгляд пустой и устремленный в потолок. Она не страдала так даже после пропажи Алисы. Эта тихая, безмолвная агония была страшнее любых истерик. Марк подошел ко мне сзади, почти вплотную. Его присутствие было твердым и незыблемым, как скала. — Мы не можем ее так оставить. Я кивнула. Не знаю, как это называется, но рядом с ним во мне просыпалось нечто новое. Мне хотелось простить всех своих обидчиков. Отпустить клубок ненависти и страха, сглотнуть подкатывающую тошноту, которая всегда возникала в этом доме. Он наполнял меня чувством, ранее мне неведомым — прощением, добротой и... ощущением защищенности. С ним я была не жертвой, а силой. Раздался тошнотворный скрип двери, а в нос ударил до боли знакомый запах хозяйственного мыла.  — Мам? Ты ела? — пролепетала я, ощутив, как слезы подступили к горлу. — Алиса? Дочка… это ты? Ты вернулась? — обессиленно пробормотала она, не отрывая взгляд от потолка. Я сжала ладони в кулак и почувствовала, как стальная пружина внутри меня была готова распрямиться. — Нет, это Фиса. Ее уставший взгляд медленно проскользнул от потолка ко мне. — Фиса… Ты пришла? Я так ждала тебя, — она с трудом сглотнула. — Не помню… когда ела. Я обернулась на Марка. Он достал смартфон, за пять минут в приложении набрал продуктовую корзину на круглую сумму и оформил заказ. Я принесла ей воды, и она жадно впилась в стакан, потом слабо ткнула пальцем в сторону телевизора. Я включила ее любимую передачу. Громкие, фальшиво-веселые голоса дикторов нарушили гнетущую тишину. Затем мы с Марком прошли в нашу с Алисой комнату. Я вытащила из шкафа спрятанную жестяную баночку из-под печенья с облезлым Дедом Морозом. Вскрыла ее маленьким ключиком и протянула Марку. Едва он взглянул на содержимое, его зрачки расширились и потемнели. Он долго и пристально буравил меня взглядом, словно пытался прочесть между строк моей души. — Я хочу отнести их в управление, — призналась, садясь на кровать Алисы. Старый матрас изможденно скрипнул. — Ты с ума сошла? — спросил он, прикрыв дверь. Он взял мой старый шарф и, чтобы не оставлять отпечатков, принялся листать документы жертв. — Анфиса, ты… Это ты послала документы в управление несколько дней назад? Я опустила взгляд и нехотя кивнула. — Пиздец… — выдохнул он, отбросив коробку на мою кровать так резко, будто она была раскаленным железом. — Где паспорта и студенческие других жертв? — хмуро спросил он, рухнув на кровать рядом со мной. — Перед обыском я намеренно оставила их в сейфе Олега. Но после обыска Глеб сообщил, что их там не было. Кто-то их украл, — призналась я, уставившись на вздутый линолеум. Марк устало выдохнул и провел рукой по волосам. — Он не соврал. При вскрытии сейфа я лично видел там только наличные. Либо Ермаков сам их взял, зная пароль... Либо это дело рук Матвея. Получается… ты с самого начала пыталась его подставить?.. — Да. Только чтобы ты не записал меня в соучастники, — выдохнула я. — Даже специально оставила его бычки в пепельнице перед обыском, чтобы вы взяли его ДНК. — При обыске пепельница была пуста. Мы идем в ванную и на балкон в первую очередь, чтобы взять образцы материала. Но ни бычков, ни расчесок, ни зубных щёток обнаружено не было. Значит… это дело рук Краснова… Как и в случае с уликами в сейфе. Он имеет доступ к квартире Власова, — произнес Марк задумчиво. — Анфиса… я в шоке, что ты одна провела расследование лучше, чем вся наша спецгруппа вместе взятая, — в его глазах вспыхнуло нескрываемое, почти профессиональное восхищение. — Не зря я с самого начала чуял, что ты что-то скрываешь… Но почему сейчас? — Я узнала, что это была Алиса. Что он точно ее убил… — голос сорвался. — Все это время были лишь мои догадки. Но… что мы будем с этим делать? — спросила я, кивнув на коробку. — Если ты прямо сейчас придешь с ними в управление… Громов немедленно возбудит против тебя дело по статье 316 УК РФ — «укрывательство преступлений». Или, что еще хуже, по ст. 33 + 105 — «соучастие в убийстве». Для него ты — идеальная разрядка. Можно показать Москве результат — «задержанная соучастница», а маньяка оставить в розыске и спустить дело на тормозах. Он будет давить на тебя, чтобы ты оговорила себя и его.  Марк посмотрел на меня серьезно, почти сердито. — Он задаст один вопрос. Почему сейчас? Почему ты не побежала в СК три года назад? Любой твой ответ: боялась, хотела сама разобраться — в его глазах будет звучать как оправдание соучастника. Сам факт, что эти вещи хранились у тебя, это тяжелейшая улика. И главный вопрос: почему ты молчала? Я нервно сглотнула, понимая всю глубину пропасти, на краю которой стояла. Потому что хотела сама вершить правосудие.  — Анфиса, я бы задал тебе те же вопросы, если бы меня не отстранили, понимаешь? — его голос смягчился. — Я теперь не сожалею об отстранении. Представь, в каком ужасном положении я бы оказался, если бы ты пришла с этими уликами ко мне, как к следователю? Мой профессиональный долг — задержать тебя. Мои чувства кричали бы, что ты жертва. Я бы пытался выбить для тебя сделку со следствием, бился бы со Шмелевым, доказывая, что ты ценный свидетель... Это был бы кошмар. Но, с другой стороны, Громов… Он идет по головам. Разбираться особо не будет. Он подстилка полковника из следственного управления в Москве. И прибывает, чтобы закрыть дела раз и навсегда. И не важно, кого он закроет виновного или непричастного.  Он устало провел рукой по лицу. В этот момент в дверь постучали. Я испуганно дернулась и побежала открывать курьеру, оставляя его наедине с жестяной коробкой, полной безмолвных улик и моего трехлетнего молчания.