Тупой грязный

Мир очень сильно кружится. Он немного кружился еще до гонки, когда мне не удалось закончить свою рутину и все пошло не так. И затем я провел так много времени заезда позади, отчаянно пытаясь догнать лидера, что выложился сверх меры. К последнему кругу мне было так жарко, и я был так напуган, что едва мог видеть, и казалось, что мышцы на моих руках вот-вот сведет судорогой и они предадут меня в любой момент. Я поражен, что не грохнулся. Вся трасса казалась размытой, и я до сих пор не знаю, как оказался впереди. Я просто отключил мозг и двигался так быстро, как только мог. Как только я осознал, что мне не придется сталкиваться с разочарованием отца сегодня, я ожидал, что кружение станет меньше. Но оно только усилилось. Люди лезли ко мне, поздравляли, пожимали руку, приветствовали меня дома и фотографировались со мной. Отец процветает на этом дерьме. Он в самой гуще событий, сияя улыбкой, позируя для фотографий с его рукой, слишком тяжело лежащей на моей шее. У меня очень фотогеничная улыбка. Когда отец забрал меня из старшей школы, он сказал мне, что я должен перерасти все это тихое и неловкое, чтобы преуспеть среди профессионалов. Помимо всей реальной тренировки по мотокроссу, которую мы проходили, была целая куча вещей, над которыми отец заставлял меня работать, чтобы стать более презентабельным для публики. Я потерял свой акцент Озаркса. Я научился вести светскую беседу, крепко пожимать руки и обниматься по-братски. Я смотрел на себя в зеркало, пока не понял, как улыбаться по команде. Каждая вещь делала меня спокойным снаружи, в то как усиливалась внутренняя тревога. Я никогда не понимал, как это дается так естественно всем остальным. Конечно, после шести лет, я знаю, как выглядеть так, будто я с легкостью перемещаюсь по толпе. Я могу говорить правильные слова, и мое лицо может принимать правильные формы. Но никто не знает, сколько часов изучения потребовалось, чтобы привести меня сюда. И никто не знает, насколько сильно я, блядь, ненавижу хаос. Все эти люди, напирающие на меня, говорящие одновременно и желающие чего-то, это всегда слишком. Шум создает гул, который проникает в мои кости, заставляя все тело вибрировать от дискомфорта. Гул, который настаивает, что все остальные нормальны, а я тот, кто не принадлежит. Отец наблюдал за мной с критическим взглядом, конечно. Когда он наконец подошел ко мне, мои колени почти подкосились от облегчения, что мы можем поехать домой. Пока я не увидел выражение его лица, которое говорило «нет». Он сказал мне, что он собирается потусить кое-кем из своей старой команды, и мы поедем обратно утром. Но не волнуйся. Один из детей его приятеля гонщик. Он устраивает вечеринку после гонки каждый год на своей территории, и я буду желанным гостем. Он не сказал, что я должен идти, но подразумевалось это. Спасибо, папа. Потому что спонтанное общение - это явно мое. Я попытался похоронить свои нервы, пока принимал душ и переодевался на трассе, затем отец подбросил меня до скромного фермерского дома, стоящего на нескольких акрах земли в глухомани. Я бросил на него последний умоляющий взгляд, прежде чем выйти из грузовика, но он просто хлопнул меня по спине и подарил мне одну из тех своих сдержанных улыбок. Я никогда не знал точно, что означают эти улыбки. Но я думаю, это что-то вроде: «Как это сын, с которым я в итоге остался?» Или, может, он думает о том, что мог бы иметь вместо меня. На это нет смысла отвечать. Кружение становилось все хуже и хуже. Меня приветствовали на вечеринке с множеством похлопываний по спине и поздравлений, но я уже был истощен общением и выглядел неловко. Теперь я брожу вокруг, пытаясь избегать зрительного контакта с кем-либо или задерживаться на одном месте достаточно долго, чтобы быть втянутым в разговор. Люди продолжают вручать мне пиво, так что я пью его. Частично из вежливости, а частично как послание «пошел ты» моему отцу, которого нет здесь, чтобы ворчать о пустых калориях, в то время как он глушит один двойной Джим Бим за другим. Я не знаю, волнует ли кого-то, что я на самом деле не общаюсь. Может, им просто нравится иметь то, что сойдет за местную знаменитость на их вечеринке. Может, всем все равно, здесь я или нет. Это освобождающая мысль, и я цепляюсь за нее. Я не уверен, сколько напитков я выпил, но они начинают делать свою работу. Я чувствую онемение и покалывание, и каждая проходящая минута оставляет меня менее обеспокоенным тем, думают ли люди, что я выгляжу странно, пока я перехожу из комнаты в комнату, разглядывая любую деталь декора или журнал о мотоциклах, который кажется не интересным. Все это кажется странным предварительным просмотром того, какой будет жизнь, если мы в конечном итоге останемся здесь, в Миссури. Голос в моей голове задается вопросом, в чем смысл, если это все, что осталось. Я могу продолжать подчиняться отцу вечно, но, если больше нет профессиональной карьеры, для чего все это? Я слишком пьян и устал, чтобы вкладывать какие-либо реальные эмоции в эту мысль, но она отвлекает. Вот почему это застает меня врасплох, когда твердое тело врезается в мое и прижимает меня к стене. Кейд. Его лицо, обычно полное радости, в данный момент излучает ярость и находится на расстоянии не больше дюйма от моего. -Ты безрассудный гребаный мудак! Какого хуя ты здесь делаешь? Недостаточно мне навредил на трассе, так пришел сюда, чтобы закончить работу? Его пальцы сжимают мою футболку в кулак, и все его тело наваливается на меня, прижимая к стене. Я прав. Он действительно стал больше. Теперь, когда на нем только футболка, которая еще и ярко-розовая, я могу видеть толстую, рельефную мускулатуру его рук, покрытую татуировками, и вся эта мускулатура используется, чтобы удерживать меня. Я не маленький парень. И насколько он вырос, я вырос больше. Возможно, мы примерно одного роста, я намного шире в плечах. Я испытываю робость во многих социальных ситуациях, но физически меня запугивают люди не очень часто. Гнев исходит от Кейда, как дым, и в его глазах огонь. Это. Я забыл, что у него такой характер. Это случалось не часто, но когда он срывался, он был свиреп. От этого у меня странно ёкает в животе. Я не могу сказать, напуган я больше или впечатлен. Он ждет, тяжело дыша, и я в конце концов понимаю, что он задал мне вопрос, который я не понимаю. -Что? Отлично, Сайлас. Он ненадолго хмурится, затем толкает меня сильнее в стену с рычанием. -Не прикидывайся дураком, робот-мальчик. Ты вынес меня, когда обгонял, и это было совершенно не нужно! Ты мог легко сделать чистый обгон, вместо этого ты выбил мое переднее колесо и отправил меня лицом в грязь. Я смотрю на его лицо и на мгновение теряюсь в сером цвете его глаз. Впервые я замечаю синяки вокруг его левого глаза, и чувство вины накрывает меня. Я не помню, чтобы я сделал это с ним, но он не заслуживает, чтобы его так ранили. Рука поднимается по собственной воле, и я касаюсь его лица, мои пальцы нежно проводят по синяку, что сбивает с толку как его, так и меня в равной степени. Возможно, я немного пьян. -Какого… Я останавливаюсь, и мои пальцы неловко замирают в воздухе перед его лицом. Он смотрит на них, а затем на меня, водя глазами туда-сюда, словно пытается взломать код. -Насколько ты пьян, Сайлас? Сдвигая большой и указательный пальцы, пока между ними не остается около дюйма, я строю гримасу. Совсем немного. -Блядь, - практически стонет он, но не отпускает меня. Мне, впрочем, не особо важно. Это самый тесный физический контакт, который у меня был за месяцы, и каждый раз, когда его пальцы касаются моей груди через футболку, меня пробирает дрожь. Это не так хорошо, как объятия любящего родителя или что-то в этом роде, но, возможно, затевать драки с незнакомцами - это самое близкое, что мне доступно. -Кейден Майкл Элизабет Уотерс! Женский голос проносится по комнате, и теперь Кейд действительно стонет, опуская голову вперед и выглядя покорным. -Это не мое второе имя, Виш. У меня даже второго имени нет. Он ворчит, и она не слышит его, но, кажется, не в этом дело. Симпатичная, панкующая девушка, которую я видел с ним ранее подруга? жена?  прошагала через комнату, привлекая наше внимание. Мне страшно, а я не тот, кто в беде. Кейд сразу же выглядит так, будто его вот-вот отправят в конуру. Мне почти жаль его, за исключением того, что он все еще прижимает меня к стене своим теплым телом, отвлекая мое внимание. Быть под угрозой отвлекает. -Отпусти его, мудак! Она толкает его, говоря это, и Кейд разжимает пальцы на моей футболке и делает большой шаг назад, подняв руки. В комнате внезапно становится слишком холодно. -Боже, Кейд. Я думала, ты перерос такое дерьмо. Сколько раз ты говорил мне, что никогда не станешь таким, как твой отец? Взгляд, который она ему бросает, такой честный и убитый горем. Я чувствую, что вторгаюсь во что-то глубоко личное. Я не знаю, что делать, и из неловкого молчания ясно, что все остальные чувствуют то же самое. Два парня, схватившиеся в споре? Все замирают. Кейд выглядит так, будто ей следовало бы его ударить, он выглядит раненым. Когда она поворачивается и уходит прочь из комнаты, он не идет за ней. Он просто продолжает стоять, повесив голову. Я вижу напряжение, пронизывающее его, и я хотел бы помочь, но утешать людей - это не то, в чем я преуспеваю. В конце концов, он снова смотрит на меня. Он все еще в ярости, но огонь пропал, и вместо этого он выглядит усталым. На этот раз, когда он говорит со мной, он не касается меня и говорит тихо, но невозможно скрыть количество яда в его голосе. -Ты больше не ездишь с другими миллионерами, окей? У всех нас есть основная работа. У меня, блядь, есть семья, которую нужно содержать, и они не смогут есть, если я сломаю руку, потому что ты захотел покрасоваться и сбросил меня с мотоцикла. Езди чисто, или в следующий раз я действительно надеру твою холеную задницу, нравится это Виш или нет. Он выбегает из комнаты в том же направлении, что и его подруга, и мир кружится хуже, чем прежде. После инцидента с Кейдом, груз лежит у меня на груди. Не помогает и то, что до этого я мог бродить вокруг, в основном незамеченный, теперь все смотрят на меня, перешептываясь друг с другом. Понятно, что мы с Кейдом только что стали самым горячим новым соперничеством в городе, а я даже не помню свою роль. Я злюсь на отца за то, что он бросил меня здесь. Я зол на то, что он не позволяет мне самому ездить на гонки. Я зол на то, что он не позволяет мне иметь мою собственную, блядь, машину. Больше всего я зол на то, что мне двадцать два года, и я позволяю контролировать каждый аспект моей жизни. Я обязан ему своей жизнью, конечно, но в какой момент я могу считать этот долг оплаченным? Если мы назначаем ценность жизням людей, моя не на вершине списка. Еще несколько напитков находят путь в мою систему, но они больше не делают свою работу, и ни хрена. Если уж на то пошло, все эмоции, которые я хотел игнорировать, становятся громче и настойчивее, что является противоположностью зоны комфорта. Люди все еще пялятся, я выхожу на улицу и ухожу от толпы. Хороший дом. Весь из темного дерева, утопленный в деревьях на небольшом участке земли. Я бы сказал, что тот, кто им владеет, должно быть, довольно богат, но если здесь что-то и дешево, так это земля. Даже мой дом стоит на клочке земли, а мы сейчас чертовски на мели. Ну, на 600 долларов богаче после сегодняшнего дня. Минус деньги на бензин и все, что мой отец спустит, пока тусит сегодня вечером. Оно того стоило? Если моя дисквалификация в Американской Моторной Лиге окажется постоянной, как я и ожидаю, это может стать моей оставшейся жизнью. Разъезды по всему штату перебиваясь на призах, что смогу получить, пока не выбьюсь из строя из-за травмы; никаких контрактов, никакого будущего, просто жизнь от одного чека на 600 долларов до следующего, пока источник не иссякнет. Отец заставлял меня тренироваться езде с четырех лет. Я не знаю что-либо еще. Мрачные мысли, которые терзают меня, пока я бреду через деревья, без определенной цели, движимый только подавляющим желанием быть как можно дальше от людей. Деревья густые и темнота такая, какая бывает только в сельской местности, мне приходится идти десять минут, чтобы почувствовать, что я наконец один. Только я, тишина и несколько лучей лунного света, что проникают сквозь облака. Обычно этого достаточно, чтобы груз поднялся с моей груди. Но сегодня он остается на своем месте. Чашка дешевого виски в моей руке пьется как вода, и я продолжаю пить, но это не заставляет меня чувствовать себя как-то иначе. Земля под ногами меняется с грязи на камень так резко, что я почти не успеваю заметить это вовремя, чтобы увидеть карьер впереди меня. Блядь, это очень далеко вниз. Это каменная стена, почти отвесный спуск, может сорок футов вниз до неподвижной, темной воды на дне. Вода черная, но она сверкает в лунном свете, завораживая меня на долгое время. Вглядываясь в воду, я позволяю себе потеряться в ней. Бесконечная петля громких, ужасающих мыслей, что преследовали меня сюда из дома, продолжается, но красота воды делает ее немного тише. Мои ботинки скребут по краю, и звук гравия, отдающийся эхом внизу и плюхающийся в воду, удовлетворяет на глубоком, инстинктивном уровне. Хочу слышать его снова и снова, я пинаю еще камни, и звук продолжает успокаивать меня. Груз в груди не исчез, но этот звук заставляет его приподняться совсем немного. Мне интересно, каково это летать. Кейд должен злиться на меня. Я полностью прожигаю свою жизнь. Может, я злюсь на себя. Глядя на воду, я сосредотачиваюсь на сверкании. По крайней мере, мир все еще прекрасен, даже если я нет. Покачиваясь на ветру, я вздыхаю и пытаюсь отпустить всю эту меланхолию, что угрожает утопить меня. Груз наконец рассеивается в моей груди, и я чувствую, что снова могу дышать. Мой транс прерывается, когда я слышу, как кто-то мчится ко мне. -Сайлас, какого хуя ты делаешь?